Вне подозрений - Джон Диксон Карр

Джойс, хотя и перенервничавшая так, что никак не могла унять дрожь в руках, не постарела и не подурнела. Ее глаза то и дело устремлялись на него, большие серые глаза с черными ресницами. Растаявшие снежинки блестели на коротко остриженных и взъерошенных черных волосах. Ее рот, по мнению Патрика Батлера, был настолько чувственным и притягательным, что он, как мужчина здравомыслящий, запретил себе думать о нем.

Наконец Джойс негромко заговорила:

– Вы же на самом деле не верите в мою невиновность, верно?

Батлер выглядел потрясенным.

– Да бросьте! – с укоризной отозвался он. – Неужто вы не верите в британское правосудие? Это жюри присяжных оправдало вас, красотуля. Они поверили тому, что вы рассказали. Вы свободная женщина, свободная как ветер. Чего же вам еще?

– Неужели это проявление неблагодарности – желать чего-то еще? В самом деле? Я всего лишь…

Появление чая на мгновение прервало их разговор. На столе оказались две толстостенные белые кружки, содержавшие напиток, цветом напоминавший помои. Батлер между тем украдкой выудил под столом свой бумажник, извлек оттуда фунтов пятьдесят-шестьдесят и зажал в руке.

– Скажите-ка мне, милочка, – произнес он успокаивающим тоном. – Какие у вас планы на будущее?

– Не знаю. Я пока так далеко не заглядывала.

– Я-асно! Но вам точно понадобятся деньги. Конечно, будет наследство от миссис Тейлор…

– Боюсь, я не смогу даже прикоснуться к ее деньгам. Мне будет мерещиться ее лицо, когда я буду их тратить.

– Подобные чувства, – продолжал Батлер все тем же успокаивающим тоном, – делают вам честь. И потому, если вы просто примете это, – его сжатая рука скользнула по столу, – от доброжелательного друга, который…

Джойс неожиданно потеряла над собой контроль. Ее локоть с грохотом опрокинул белую кружку, и чай цвета помоев каскадом выплеснулся на пол. Джойс, придя в себя, смотрела на все это с ужасом, как будто действительно только что совершила преступление.

– Мне ужасно жаль. Но умоляю, не предлагайте мне денег. Прошу вас.

– Ладно, милочка, но нешто я…

– Да хватит уже! – невольно вырвалось у Джойс.

– Хватит что?

– Прекратите имитировать этот ваш ирландский говор. Он идет вам не больше, чем кокни или ланкаширский акцент. Что-то в суде вы не отважились так разговаривать!

– Nolle prosequi![2] Так тебя и растак! – завопил попугай и почистил клюв о прутья своей клетки.

Патрик Батлер ощутил, как кровь бросилась в голову. Он как будто невзначай, искушая, сунул деньги в сложенную мятую газету у него под рукой.

– Я наблюдала за вами в суде, – продолжала Джойс. – Иногда мне казалось, вы верите мне, но потом… Я перестала понимать. Вы потрясающий адвокат, это я знаю. Но на самом деле вы романтический актер. Вы все играли, играли и играли.

Теперь кровь, кипевшая от гнева, зашумела у него в ушах.

– Разве это не является проявлением неблагодарности с вашей стороны? – поинтересовался он.

– Да, так и есть, – признала Джойс со слезами на глазах. – Но когда мы впервые встретились в Холлоуэе, вы сказали, что верите мне.

– Ну разумеется!

– Потом же вы сказали… если мы хотим добиться реальной справедливости, нам часто приходится лгать в мелочах. А потом, еще позже, возникла вдруг эта тема двери, хлопавшей в ночи.

– Я не слышал ни слова из этой истории, – отозвался он чистосердечно, – пока Элис Гриффитс не сообщила об этом со свидетельского места.

– Но, мистер Батлер, не хлопала среди ночи никакая дверь! Это была одна из больших ставень наверху – я поднялась туда и закрепила ее. После первого дня слушания вы велели мне подтвердить это заявление при даче свидетельских показаний.

Здесь глаза Джойс, отчаявшиеся и непонимающие, напрасно попытались перехватить взгляд собеседника.

– Элис и Билл Гриффитс, – не отставала она, – честные люди. Почему же они солгали?

– Вам следовало бы радоваться, что они это сделали, мисс Эллис. Это спасло вашу хорошенькую шейку.

– Значит, вы не верите, что я невиновна? И не верили с самого начала?

– Я скажу вам то, – отозвался Батлер с грубоватой прямотой, – ровно то, что сказал Чарли Денхэму. Вы виновны как сам дьявол. Почему бы не проявить рассудительность и не признать это?

Он как будто ударил ее наотмашь по лицу. Повисло долгое молчание.

– Понятно, – протянула Джойс и облизнула губы.

Медленно, потому что коленки у нее подгибались, она соскользнула со скамьи, встала и вышла из кабинета. Не глядя на Батлера, застегнула на все пуговицы свой клеенчатый дождевик. Теперь дрожь сотрясала все ее тело. Джойс отошла на два шага и неожиданно обернулась.

– Я боготворила вас, – сказала она. – И боготворю до сих пор. И всегда буду. Но в один прекрасный день, может быть уже скоро, вы придете ко мне и признаете, что вы ошибались. – Ее голос зазвучал пронзительно. – И только, ради бога, не говорите, что никогда не ошибаетесь!

И она побежала к выходу.

Застекленная дверь громыхнула. Попугай снова закричал. По затхлой кофейне пронесся сквозняк, и брошенная газета взлетела, приземлившись на скамейку напротив Батлера. Засунутые в нее банкноты выскользнули, рассыпавшись среди пятен от кофе. Батлер не торопился их собирать.

Будь прокляты все женщины, которые устраивают сцены, чтоб их разорвало! Батлер, которому почему-то вдруг сделалось стыдно, все равно не мог понять Джойс. Он отхлебнул из своей кружки чуть теплой гадкой бурды и тут же отставил. С раздражением собрал упавшие банкноты. Затем он поднял голову и обнаружил, что рядом с кабинетом стоит Чарльз Денхэм.

– Ради всего святого, – выпалил Батлер, – только не начинай!

– Чего не начинать?

– Откуда мне знать? Ничего!

– Мои поздравления, – пробурчал Денхэм, скользнув на место напротив, – по поводу вердикта.

– Не с чем тут поздравлять. Я же говорил тебе, что так и будет.

Несмотря на ровный тон Денхэма, его темные глаза метали молнии, как это было в зале суда, а ноздри широко раздувались.

– Я начал говорить тебе еще во время процесса, – продолжал он, – что появились новые факты. Вчера вечером, пока Джойс находилась в зале суда, случилось кое-что еще.

– Да ну? И что же?

– Ты сказал, что не знаешь Люсию Реншоу, которая была вчера на заседании. А ее мужа ты знаешь? Дика Реншоу?

– Никогда о таком не слышал. А должен был?

– Мистер Реншоу, – сообщил Денхэм, – был отравлен вчера ночью очередной изрядной дозой сурьмы. Он скончался после жуткой агонии примерно в три утра. Вероятно, он был отравлен тем же человеком, который убил и миссис Тейлор.

Старый попугай закричал и заметался по своей клетке в приступе безумного волнения. Патрик Батлер, успевший вынуть серебряный портсигар и щелкнуть зажигалкой, сидел неподвижно, пристально глядя