Цирцея - Джамбаттиста Джелли
Змея. А я, который, живя [человеком], был врачом, назову тебе другую причину: она для вас причина гораздо большего несчастья, чем те; вам невозможно устранить [ее], как можно устранить те, с помощью искусства возделывания земли и с помощью архитектуры, в чем человек весьма искусен.
Улисс. И какова она? Скажи-ка мне о ней.
Змея. Слабость телесного строения (complessione), которую дала вам природа, из-за чего вы подвержены стольким видам болезней, что невозможно сказать, бываете ли вы когда-нибудь совершенно здоровыми, как мы. И кроме того, вы никогда не будете смелыми настолько, чтобы не бояться заболеть из-за любого малого нарушения (disordine), которое совершаете.
Улисс. Это, как я только что сказал тем [животным], сделала природа, чтобы мы могли лучше совершать свои действия, чего мы не могли бы делать так легко, если бы она создала нас из материи, жидкостей и крови тяжелых и крепких, как она создала вас.
Змея. Напротив, она это сделала, чтобы создать вас самыми немощными и самыми слабыми животными, какие существуют в мире.
Улисс. И если то, что ты говоришь, было бы все же правдой, разве мы не можем оберегать себя от того, что нам вредит, с тем благоразумием, которое она нам дала?
Змея. В какой-то части – да; но это настолько трудно, что ты понимаешь, сколь немногие это делают. Но хочешь видеть, только ли это сделала она, чтобы быть вашим недругом? Ведь она добавила вам такой ненасытный аппетит в еде и столь неумеренное желание, что вы не перестаете постоянно искать новую пищу, и находя то, что вам нравится, вы не можете затем сдержать себя или [сдерживаете] с огромным трудом, чтобы есть только то, что вам необходимо: откуда в вас рождаются затем множество столь разных и тяжелых болезней.
Улисс. И какова эта пища, используемая нами, которая не была создана природой для нашего содержания и сохранения?
Змея. Как какая? [Виды ее] бесконечны и [это] особенно все те вещи, которые вы используете, чтобы сделать вкусными другие и которые сами по себе не являются съедобными; к примеру, соль, перец и им подобное.
Улисс. Что касается меня, я думал совсем иначе; более того, я слышал, говорят, будто человек без соли не выжил бы.
Змея. Из-за излишеств, возникающих в вас из-за чрезмерной еды и чрезмерного питья, которые необходимо потом высушить. Но если бы вы питались простой пищей и лишь настолько, насколько это необходимо, в вас не возникали бы излишки и их не надо было затем высушивать[29]. Но дело в том, что человек с этими приправами (ибо так называются все те вещи, которые не являются вкусными сами по себе, но делают вкусными другие), делает свою пищу настолько лучше и аппетитнее, что ест ее гораздо больше, чем ему было бы необходимо, побуждаемый удовольствием, которое в ней находит. И кроме того, его еще привлекает и подталкивает разнообразие ароматов в питье, гораздо большем, чем требует его природа, откуда возникает у него много катаров, scese (?), удары (gocciole)[30], подагра, болезнь зубов, отчего затем необходимо их вырывать (чего не происходит ни у кого из нас); и помимо этих у людей случаются из-за этого тысячи других бесконечных болезней.
Улисс. Несомненно, ты говоришь об этом отчасти верно.
Змея. Посмотри теперь на нас, кому природа, поскольку она хотела нам лучшего, не дала столь беспорядочного аппетита; поэтому мы желаем только тех вещей, которые для нас вкусны, и желаем настолько, насколько они нам необходимы. Кроме того, мы также не будем съедать [пищу] мигом. Мы не умеем также разнообразить или смешивать свою пищу таким образом, чтобы она усилила, благодаря удовольствию для нас, наш аппетит. Но разве ты не видишь, что, поскольку вы испытываете в этом затруднения, она заставила нас смешивать с едой те вещи, которые были непосредственно объектом обоняния, с тем, чтобы еда вам больше нравилась и легче вас обманывала? К примеру, можно было бы сказать о москадо[31], который является гнойным нарывом одного из нас, чтобы ты не думал, что это была какая-то ценная вещь, в то время, как нам природа не дала другого удовольствия в обонянии, кроме как от тех вещей, которые нам необходимы, чтобы питаться, и еще лишь настолько, насколько мы нуждаемся в еде.
Улисс. Ах, нет! Это она сделала потому, чтобы мы, нуждаясь в большем объеме мозга (а он по природе холоден), по сравнению с другими животными, могли иной раз для осуществления в нем деятельности внутренних чувств, [стоящих] на службе интеллекта, разогревать его с помощью запахов, которые все по природе горячие; этим мы обязаны природе, давшей нам еще удовольствие и наслаждение от обоняния ароматных вещей; чего она не сделала для вас, получающих наслаждение только от того запаха, который имеет ваша еда.
Змея. Скажу тебе правду. Я не могу решить, является ли потерей или приобретением наличие у вас этого ощущения, более совершенного, чем у нас – настолько больше плохих запахов, чем хороших, вы ощущаете. И, может быть, она еще не сделала того, что вы сами порождаете в своих собственных телах столь большое количество излишков, которые почти все имеют плохой запах, чего не случается у нас? Эта вещь – очевиднейший знак слабости и несовершенства телесного строения вашей природы, всегда подверженной, как я тебе сказал, столь многим и столь разным болезням, которые во всяком случае не известны нам. Увы! Разве не видишь, что только на глазах у вас могут случиться более пятидесяти видов болезней?
Улисс. Но если было бы так, у нас есть способ вылечиться.
Змея. И как?
Улисс. С помощью медицины, в каковом искусстве человек в высшей степени преуспел; и ты должен это знать, поскольку ты был, по твоим словам, врачом.
Змея. Именно здесь я хотел тебя поймать, потому что считаю, что в этом люди гораздо несчастнее, чем мы.
Улисс. А почему? Поведай-ка мне о причине.
Змея. Потому, полагаю, что медицина приносит вам гораздо больше зла, чем блага, и что вы, используя ее, не получаете ни прибыли, ни убытка. И не только я того мнения, ты ведь хорошо знаешь, сколько городов в вашей Греции некогда запретили [труд] врачей и изгнали их от себя[32].
Улисс. И почему это? Неужели ты хотел бы отрицать, что медицина является одним из семи свободных искусств[33], самым истинным и полезным человеку? Смотри, как бы это не шло от тебя, как бы не был ты одним из тех, кто не очень знал медицину и тем не менее ее порицал, по обычаю тех, которые, когда чего-то не знают, говорят, что его нельзя познать и что его не знают другие.
Змея. Не хочу отрицать, что медицина являет собой искусство самое истинное, полезное и достойное многих похвал; не хочу также отрицать, что узнал я из нее мало, согласно той мере, в какой знают ее так же мало другие. Но в той мере, в какой ее можно познать, я познал ее настолько, что считался среди первых врачей Греции; и ты можешь получить хорошее свидетельство этому, так как я знаю, что ты слышал, как бесконечное число раз упоминают Агесима с Лесбоса.
Улисс. Да ну, ты Агесим с Лесбоса, ты или подлинно его дух, чтобы сказать вернее?
Змея. Я, несомненно; чтобы увидеть мир, я прибыл сюда на корабле и был таким образом вместе с моими товарищами превращен в зверя.
Улисс. Я очень рад говорить с тобой, потому что слава твоя еще столь велика в Греции, что, мне кажется, я приобрел бы немало, если бы привез обратно к ним [грекам] тебя человеком, каким ты был.
Змея. Об этом я скажу тебе обстоятельно, чтобы ты не рассуждал [впустую], потому что я никогда не соглашусь на это. И чтобы
