Рольф в лесах. Лесные рассказы - Эрнест Сетон-Томпсон
– Вальдшнеп, что ли?
– Ак, так его называют белые. А мы зовем па-дэш-ка-анджа.
В конце месяца появились новые певцы, и среди них – ночные. Во время полнолуния невысокий куст ближе к лугу оглашался приятной, но дробной музыкой балтиморской иволги. А порой, словно с самих звезд, на лес обрушивалась дикая завораживающая мелодия. У Рольфа щемило сердце и в горле поднимался комок.
– Кто это поет, Куонеб?
Индеец только покачал головой. А когда трели умолкли, сказал:
– Песня эта таинственная. Я ни разу не видел, кто поет.
После долгого молчания Рольф спросил неуверенно:
– Тут теперь хорошей охоты не бывает, Куонеб. Почему ты не уйдешь в северные леса, где полно оленей?
Индеец мотнул головой и сказал, меняя тему:
– Расправь получше полог. Ветер нынче дует с моря.
Несколько минут оба безмолвно смотрели на огонь костра. И вдруг в руку Рольфа всунулось что-то влажное и холодное. Это оказался нос Скукума. Щенок в конце концов решил, что белый мальчик ему друг.
Глава 7
Арфа памяти и индейский барабан
Рано поутру или когда выпадала роса Куонеб обязательно настраивал свой тамтам, согревая его у огня. В сырые дни кожа настолько ослабевала, что приходилось туже затягивать ремни на обратной стороне. И однажды, после того как ремни были подтянуты, а кожа прогрета, тамтам испустил такой пронзительный звук, что Рольф с недоумением оглянулся. И тут – бляммм! – кожа лопнула пополам.
– Он был старый, – невозмутимо сказал Куонеб. – Я сделаю новый.
И в то же утро Рольф увидел, как изготовляются тамтамы. Куонеб срубил молоденький гикори[9], аккуратно расколол шестифутовую жердь вдоль и долго трудился над половинкой, пока она не стала шириной в три дюйма, толщиной в середине – в один, а по краям совсем тонкой, с одной стороны закругленной и плоской – с другой. Потом он свернул ее в большой обруч, плоской стороной внутрь, подержал в горячей воде и на пару, чтобы придать дереву больше гибкости. Индеец продолжал стягивать обруч, пока не получил кольцо поперечником дюймов в пятнадцать, а тогда обрезал концы и плотно примотал их друг к другу ремешками, вырезанными из телячьей шкуры и вымоченными в воде, пока они не стали совсем мягкими.
Лучше всего обтягивать тамтам оленьей кожей, но у Куонеба ее не было, и он извлек старую телячью шкуру из склада, который устроил под обрывом. На ночь он положил ее в пруд размягчаться, а утром намазал шерсть пастой из негашеной извести и воды. На следующее утро индеец легко счистил волосы с кожи, выскреб внутреннюю сторону, удаляя остатки жира и сухожилий, а потом положил на нее обруч и вырезал круг, со всех сторон на пять дюймов шире обруча. Затем прошил круг по краю крепким сыромятным ремешком, стянул им кожу над верхним краем обруча и туго прошнуровал с обратной стороны четырьмя ремешками, которые перекрещивались в центре, словно восемь спиц в колесе. В заключение он несколько раз переплел их в центре еще одним ремешком, растягивая кожу, как ему требовалось. Высохнув, она стала совсем тугой и звенела почти как лист металла.
Рольф почувствовал, как что-то отзывается в нем на эти звуки. Но что? Он сам не знал, как не знают солдаты, марширующие под громкую вибрирующую дробь больших барабанов: там-та, там-та! Да, какая-то власть тут есть, и ею умеют пользоваться и полководцы, и индейские шаманы, руководящие жизнью своих соплеменников.
Куонеб запел длинную песню о былом, когда вабанáки – его племя, Люди Утренней Зари, – отправлялись на запад и сражались, пока не овладели всем краем до великой реки Шатемук, которую белые называют Гудзоном. Песня будила в нем воспоминания, а они звали его раскрыть свое сердце. Молчаливый индеец, подобно Вильгельму Молчаливому, принцу Оранскому, прослыл таким потому, что при определенных обстоятельствах не хочет вступать в разговор. С чужим человеком индеец немногословен, сдержан, даже застенчив. Но среди своих он может быть очень даже разговорчивым. Индейцы, как и все прочие люди, бывают разные: одни любят поболтать, другие несловоохотливы. И когда совместная жизнь их сблизила, Рольф убедился, что молчальник Куонеб, стоило затронуть какую-то струну его сердца, становился доверчивым и откровенным.
Дослушав песню, Рольф спросил:
– Твой народ всегда жил в этих краях?
И в ответ Куонеб поведал историю своего племени, – конечно, не всю, но самое главное.
Задолго до появления белых синавы утвердились на здешних землях от Коннектикута до Шатемука. Но потом явились белые – голландцы с Манхэттена и англичане из Массачусетса. Сначала они заключали с индейцами договоры, а потом в дни мира созвали армию, и, когда все племя собралось в обнесенном валом городе Петукапене на зимний праздник, солдаты окружили его, подожгли жилища, а тех, кому удавалось вырваться из объятого пламенем города, убивали без пощады, точно оленей, увязших в сугробах.
– Вон там стояло великое селение моих отцов, – сказал Куонеб и указал рукой на небольшую равнину в четверти мили от них, у каменистой гряды, которая лежит к западу от Стриклендской равнины. – Там стояло жилище могучего Амогерона, который был так благороден сам, что считал всех людей благородными и достойными доверия, а поэтому доверял даже белым. Эта ведущая с севера дорога была пешеходной тропой, и у развилки, где от нее ответвляется дорога в Кос Коб и Мьянос, крови в ту ночь было по щиколотку. От того пологого холма и до этой скалы снег был черен от трупов…
Сколько погибло тогда? Тысяча, и не одна. Все больше женщины и дети. А сколько нападающих было убито? Ни одного. Ни единого солдата. Да как же иначе? Это было время мира. Наши люди ничего не опасались. С ними не было ружей. А враг устроил засаду…
Только доблестный Майн Майано спасся. Когда заключался договор, он долго спорил с верховным вождем. Англичане прозвали его Неистовый Воин. С этой минуты он повел войну с белыми. И добыл много трофеев. Он не боялся вступить в бой, даже когда врагов было вдвое больше, и побеждал, побеждал, побеждал, пока совсем не утратил осторожность. «Один индейский воин стоит трех белых», – гордо утверждал он и вновь и вновь доказывал это делом.
Но в один
