Тайна мистера Сильвестра - Анна Кэтрин Грин
Ее непроницаемое лицо, в присутствии этого человека стало открытой книгой, которую легко могли прочитать все желающие. Ее буквы пылали огнем, но это делало их не менее ясными. Я видела, как ее ресницы дрожали. Наконец глаза ее устремились на фортепиано. Она встала как королева.
— Мистер Роджер Голт неплохо поет, — сказала она, проходя мимо отца, — я попрошу его спеть одну из тех старых баллад, которые вы так любите.
Разговор тотчас прекратился. Полковник, не скрывавший своего пристрастия к музыке, тотчас вежливо обернулся к мистеру Роджеру Голту. Тот встал, низко поклонился и подошел к фортепиано.
«Он непременно объяснится с ней», — подумала я.
Как только они стали вместе переворачивать ноты, я видела, что его губы зашевелились, а Джекилина что-то коротко ответила ему. Он выбрал ноты и начал петь. Если бы я знала, что заключалось в его словах, я ни за что не позволила бы его голосу раздаться в той комнате, где раздавался голос матери Джекилины. Но могла ли я угадать безумную страсть, которая из гордости или из-за чего-то другого вдруг встретила странную, непонятную преграду. Я сидела тихо и в моем уголке, пока в комнате раздавались звуки шотландской любовной песни. Не удивилась моя взволнованная душа и когда по окончании Джекилина подошла к тому человеку, которому обещала свою руку, и взглянула на него с сияющей улыбкой, полной восторга, которой она не смела показать его брату.
Еще одно небольшое обстоятельство навсегда запечатлело этот час в моей памяти. Она показывала гостям редкое растение, стоявшее на окне, и описывала его чудеса, когда Роберт Голт, ее жених, схватил ее маленькую белую ручку, перебиравшую листья громадной пальмы, и взглянул на палец, на котором должен был находиться его перстень, вопросительно взглянул на Джекилину.
— О! — сказала она, отнимая свою руку. — Вы не видите вашего брильянта? Он у меня, в кармане; брильянт великолепный, но перстень мне не впору.
Она сказала эти слова с таким видом, который, наверное, заставил одно сердце в этой комнате радостно забиться, но мои тайные опасения не утихли.
— Не впору! — повторил ее жених и просил позволить ему посмотреть, но Джекилина покачала головой, подошла к фортепиано и начала напевать веселую песенку, походившую на серебряный колокольчик, потрясаемый ужасной и сильной бурей.
Даже полковник чувствовал перемену в дочери, хотя не мог понять причину, и весь вечер как-то странно вздыхал, так что мое сердце замирало от какого-то непонятного предчувствия.
Только жених ничего не понимал, а если и чувствовал какую-то новую и странную пылкость в ее обращении, то приписывал ее своему присутствию и своей любви.
Мистер Роджер Голт, напротив догадался обо всем. Хотя он был необыкновенно спокоен, он не пропускал ни одного ее взгляда, брошенного на него. Но улыбка, с которою он смотрел на нее, была непонятна для меня. Она показывала какое-то торжество и казалась мне почти зловещей.
«Она отдала свою руку достойному человеку, — думала я, — что ни говорило бы ее сердце. А вдруг не отдала?»
Я начала сомневаться. Со своим необузданным характером она была способна на все; имела ли она намерение разойтись с Робертом теперь, когда увидала Роджера? Я не видала признаков этому, кроме очевидного восторга, который они находили в присутствии друг друга.
Когда часы пробили десять, мистер Роберт Голт встал проститься, Роджер пошел за ним, пожав по-братски руку Джекилине. Но многое может быть сказано в пожатии руки, я начала так думать, когда услышала тихий смех Джекилины, когда она пошла в свою комнату; и будь я ее матерью… Но этого вам не нужно знать, достаточно, если я скажу, что я не пошла за ней, что я даже не сказала полковнику Джефе о моих опасениях, я не сделала ничего, а только не смыкала глаз всю ночь и спрашивала себя, что я должна делать. Сказано было так мало, а сделано еще меньше. Что же я могла сообщить отцу? Прошло две недели, и счастливый вид не исчезал с ее лица. Она была завалена письмами ее жениха, почерк которого я теперь знала, но, насколько я могла знать, она не получала ни одного письма из другого источника; а между тем походка ее была легка, в каждом движении скользила великолепная грация, показывавшая глубокую радость или спокойную решимость. Я чувствовала, глядя на нее, что она питает какую-то тайную надежду. Я могла бы даже подумать, что ее предстоящее замужество послужило причиной такой перемены в ней. Но это были только догадки. Мне оставалось лишь наблюдать и ждать.
Между тем соседи строили свои предположения. У Джекилины был обожатель, джентльмен, но полковник был требователен, он не дал согласия, и молодые люди расстались. Такого рода были разговоры, вызываемые, может быть, тем, что Джекилина постоянно оставалась дома, а полковник ходил по улицам своего родного городка привычным для себя суровым видом.
Я выходила на улицу не чаще Джекилины, потому что не могла совладать со своими чувствами и не знала, что отвечать, если кто-нибудь пристанет ко мне с расспросами. Я неожиданно заметила, что наша молоденькая служанка взяла привычку поздно ночью прокрадываться украдкой в комнату Джекилины, и я тотчас стала сомневаться в справедливости моего предположения, что Джекилина не получала писем от Роберта Голта. Только что я удостоверилась в тайной переписке, как настала катастрофа.
Это было в октябре. Видя, что Джекилина ходит по комнатам в таком же тревожном состоянии, как было с ней накануне приезда мистера Роджера Голта, я пошла в ее комнату затопить камин. Когда я подошла к камину то увидела, что огонь уже был разведен, но погас. Я начала выгребать золу, чтобы потом снова положить угли, как увидела несколько клочков полу сгоревшей бумаги. Джекилина сжигала письма. Осудите вы меня, что я подобрала эти бумажки, поспешила с ними в другую комнату, когда я скажу вам, что
