Тайна мистера Сильвестра - Анна Кэтрин Грин
— Что тебе кажется? — спросила Уона. — О! Игра мистера Мандевиля? Извините, вы, кажется, желаете, чтобы вас теперь называли Сильвестером. Она чудесна, не правда ли? — продолжала она, осторожно скрывая зевоту своего розового ротика за складками воздушного носового платка. Мистер Тёрнер говорит, что урон, который вы нанесли музыкальному миру, променяв концертный зал на банковскую конторку, никогда не будет возмещен, — продолжала она, по-видимому, обращаясь к племяннику, хотя не смотрела на него, потому что усаживалась в эту минуту в своем любимом кресле.
— Я рад, что заслужил одобрение такого образованного критика, как мистер Тернер, — вежливо ответил Бёртрем. — Признаюсь, мне иногда больно, заметил он дяде, — думать, что я никогда уже не вызову такого восторга, какой иногда замечал на лицах некоторых из моих слушателей.
Он заиграл какой-то торжественный антифон, совершенную противоположность тому, что он играл перед тем.
— Теперь мы в храме! — шепнула Поола, преодолев внезапное любопытство, возбужденное в ней последними словами молодого человека.
— Я хотел кое-что сказать тебе, Уона, — заметил Сильвестер вскоре после этого, когда музыка закончилась и они все сели поболтать около камина. — Я получил известие, что директора Медисонского банка сегодня выбрали меня своим президентом. Я думал, что, может быть, тебе будет приятно узнать это сегодня.
— Конечно, это очень приятное известие. Президент Медисонского банка звучит очень солидно, не правда ли, Поола?
Девушка, в душе которой еще звучали великие и торжественные гармонии Мендельсона и Шопена, повернулась к своей кузине с веселой улыбкой.
— Это правда, и даже это внушает какое-то особенное уважение, — прибавила она с лукавым взглядом.
— Вы должны также поздравить нашего нового помощника — кассира. — Встань, Бёртрем, и поклонись дамам.
Краснея, его молодой племянник встал.
— Как! Вы будете служить в банке? — спросила мистрис Сильвестер. — Мистер Тёрнер придет еще в большее негодование, он всегда говорит, что банкиры и купцы составляют главный фундамент его церкви, а художники, музыканты, будем надеяться, что он включает и нас, дам — колокольни и минареты. Я боюсь, что, превратившись в фундамент, из колокольни вы совершенно потеряете связь с реальностью.
— Пастор, строящий свою церковь на богатстве, должен ожидать, что она разрушится когда-нибудь, — засмеялся он.
— Если таким образом он повернет ее новой стороной к солнцу, это не сделает вреда, — заметила Поола.
— Зима обещает быть приятной, — сказал Сильвестер, осматриваясь вокруг. — Жизнь, кажется, никогда не казалась веселее для нас всех: что ты скажешь, Бёртрем, мой милый? — Для меня, конечно, она обещает кое-что еще.
— И для меня, прошептала Поола.
Самодовольствие, с каким мистрис Сильвестер разглаживала перья на своем веере правой рукой, украшенной богатыми перстнями, — она всегда носила веер и зимой, и летом, некоторые говорили, для того чтобы выставлять напоказ свои пальцы в перстнях, — было достаточным ответом за нее.
Ha минуту все смолкло, вдруг, когда маленькие часы на камине пробили одиннадцать, раздался такой громкий стук, что все вскочили, и блестящий портрет хозяйки упал со стены на шкап, стоявший внизу, а оттуда соскочил, уронив и бронзовые и фарфоровые вещицы, стоявшие на шкапу, почти к тому креслу, на котором сидел его блестящий оригинал.
Все так испугались, что сначала никто ничего не говорил, потом Поола, взглянув на свою кузину, произнесла скорее про себя, чем вслух: «Дай бог, чтобы это не было дурным предзнаменованием!»
А бледные лица мужчин, стоявших друг против друга с каждой стороны упавшего портрета, показывали, что тень такого же суеверия невольно промелькнула и в их голове. Только одна мистрис Сильвестер осталась спокойна.
— Поднимите же, — вскричала она, и посмотрим, не случилось ли с ним чего. Бёртрем и ее муж бросились и подняли портрет. Кто мог понять выражение, промелькнувшее по лицу мужа, когда он заметил, что острое копье бронзового всадника, упавшего со шкапа, проткнуло розовое лицо портрета и навсегда уничтожило эту докучливую улыбку.
— Это, верно, наказание мне за то, что я употребила все деньги, которые ты дал мне на благотворительные дела, на эту изящную бронзовую штучку, — заметила мистрис Сильвестер, наклонившись над опрокинутым всадником с сожалением, которым не удостоила свой собственный испорченный портрет. — А он не так храбр, как я воображала, он потерял в борьбе свое копье.
Поола с удивлением взглянула на свою кузину. Была ли эта шутка только покрывалом для этой светской дамы, чтобы скрыть весьма естественное сожаление о более серьезной потере? Даже муж повернулся к ней с вопросительным недоумением на своем взволнованном лице. Но она была так спокойна, что похоже и правда нисколько не сожалела о своем испорченном портрете.
— «Она не так тщеславна, как я думала», — рассудила Поола.
Ах! Простодушное дитя лесов и ручейков, это спокойствие происходило от крайней степени тщеславия, а не от отсутствия его. Она сознавала, что десять лет прошло после того, как этот портрет написан, и что, рассматривая его, начали поговаривать:
— Цвет лица мистрис Сильвестер еще не совсем испортился.
Бёртрем скоро ушел, дружелюбно пожав руку дяде и с интересом бросив взгляд на приезжую гостью, на симпатичную и пылкую душу которой произвела глубокое впечатление его прежняя профессия. Мистрис Сильвестер тоже пошла наверх в свою спальню. Сильвестер остановил Поолу.
— Это простое недоразумение, — сказал он, указывая на портрет, теперь стоявший лицом к стене, — надеюсь оно не нарушит вашего первого сна в моем доме, Поола, дитя мое?
— Нет, если вы скажете, что кузина Уона не свяжет это с моим приездом.
— Не думаю, она не суеверна, и притом, кажется, не очень сожалеет об этом несчастии.
— Тогда и я забуду о нем и буду помнить только музыку.
— Она соответствовала вашим ожиданиям?
— Более чем.
— Когда-нибудь я расскажу вам о музыканте и о милой девушке, которую он любит. — Он любит… — сказала она и остановилась, покраснев.
Она еще ни с кем не говорила о любви.
— Да, он любит, — ответил, улыбаясь, Сильвестер.
— Мне так и казалось, что в его музыке есть тайный смысл, значение которого я не совсем понимала. Спокойной ночи, дядя, — он просил ее называть его так, хотя, собственно, она была его кузина, большое вам спасибо за все.
Но он опять остановил ее.
— Как вы думаете, вы будете счастливы здесь? — спросил он. — Вы любите роскошь? Она еще недостаточно хорошо его знала, чтобы заметить сожаление, скрывавшееся под ласковым тоном, и ответила, не подозревая ничего:
— Я прежде
