Рольф в лесах. Лесные рассказы - Эрнест Сетон-Томпсон
Но неукротимый зверь быстро обошел ее, подергал за каждый прут, изучил каждый уголок, поискал трещинки в каменном полу и в конце концов нашел место, где проходила шестидюймовая деревянная балка – единственная деревянная деталь во всей конструкции. Она была окована железом, но в этом железе на всю длину балки пролегал дюймовый зазор. Медведь мог достать до дерева одним когтем – и он лег на бок и скреб, скреб целый день напролет, пока не наскреб целую гору опилок, а балка не развалилась надвое, но поперечины остались, и когда Монарх налег на нее могучим плечом, она не сдвинулась ни на волосок. Это была его последняя надежда, и вот она пропала, и огромный медведь осел на пол клетки, уткнулся носом в лапы и заплакал – он всхлипывал протяжно, тяжко, и хотя это были, конечно, звериные рыдания, но они не хуже человеческих показывали, что дух его сломлен, что надежды его угасли и жизнь кончена. В назначенное время пришли смотрители и принесли корм, но медведь не шелохнулся. Они поставили корм в клетку, но утром обнаружили, что медведь не притронулся к нему. Зверь лежал на прежнем месте, его грузное тело застыло в первоначальной позе. Рыдания сменились редкими глухими стонами.
Прошло два дня. Нетронутый корм испортился на солнцепеке. Настал третий день, а Монарх так и лежал, прикрыв огромный нос еще более огромной лапой. Глаз его не было видно, только еле заметно вздымалась широкая грудь.
– Он умирает, – сказал смотритель. – И ночи не протянет.
– Надо позвать Келлиана, – сказал другой.
И Келлиан пришел – маленький и легкий. Перед ним лежал зверь, которого он сковал, и этот зверь страдал и умирал. Когда Монарха покинула последняя надежда, он выплакал всю свою жизнь, и охотника вдруг пронзила острая жалость, поскольку люди сильные и стойкие любят силу и стойкость в других. Он просунул руку между прутьями и погладил Монарха, но тот словно и не заметил. Тело его было холодно. Наконец он тихонько заскулил – все-таки он был жив, – и Келлиан проговорил:
– Пустите-ка меня к нему.
– Вы не в своем уме, – сказали смотрители и отказались открывать клетку.
Но Келлиан уговаривал их, пока они не поставили перед медведем дополнительную решетку. Тогда Келлиан вошел в клетку, защищенный второй решеткой. Положил руку на косматую голову, но Монарх лежал, как прежде. Охотник погладил жертву и заговорил с ней. Рука нащупала большие круглые уши – маленькие по сравнению с головой. Натолкнулась на что-то жесткое. Охотник поглядел – и вздрогнул. Что?! Неужели правда? Да, тот скотовод рассказывал правду – в обоих ушах были круглые дырочки, одна надорвана, и Келлиан понял, что снова встретил своего малютку Джека.
– Ой, Джеки, я не знал, что это ты. Знал бы я, что это ты, ни за что не поступил бы так с тобой! Джеки, старинный мой дружочек, неужели ты не узнаёшь меня?
Но Джек не пошевелился, и Келлиан быстро вскочил. Помчался в гостиницу, натянул там охотничий костюм, прокопченный, пахнувший сосновой смолой и дегтем, и вернулся в клетку с огромными пчелиными сотами.
– Джеки, Джеки! – закричал он. – Мед, мед!
И протянул медведю соблазнительные соты. Но Монарх лежал теперь, как мертвый.
– Джеки, Джеки! Неужели ты не узнаешь меня? – Келлиан бросил соты и положил руки на огромную морду.
Медведь забыл этот голос. И старинное приглашение «Мед, Джеки, мед» утратило свою силу, но запах меда, куртки, рук, которые он когда-то лизал, обладали скрытой властью над ним.
Наши умирающие собратья в какой-то момент забывают свою жизнь, но отчетливо помнят запахи детства: только они сохраняют реальность и, вернувшись, забирают всю власть. Почему же у медведей должно быть иначе? Запах вернулся и требовал его назад своей властью, и Джеки, Гризли-Монарх, чуть-чуть приподнял голову, совсем чуть-чуть, глаза его были почти закрыты, но большой коричневый нос два-три раза слабо дернулся – так Джеки когда-то показывал, что ему интересно. И теперь уже Келлиан разрыдался – так же как Медведь недавно.
– Я не знал, что это ты, Джеки, иначе я ни за что не поступил бы так с тобой. Ох, Джеки, прости меня!
Он вскочил и выбежал из клетки.
Смотрители были рядом. Смысл этой сцены они едва ли уловили, но один из них, по примеру Келлиана, пододвинул соты поближе и закричал:
– Мед, Джеки, мед!
Когда Монарха охватило отчаяние, он лег и решил умереть, но теперь в нем зародилась надежда, неясная, не из тех, что можно описать словами: тот, кто одолел его, оказался другом, и это давало новую надежду, а смотритель, подхватив забытый призыв «Мед, Джеки, мед!», подталкивал соты, пока те не коснулись носа медведя. Монарх ощутил аромат, мало-помалу осознал, что он означает, и надежда потребовала достойного ответа. Огромный язык лизнул соты, аппетит пробудился, и с этой новой Надеждой началась глава о медленном мрачном угасании.
Умелые смотрители были рядом и старались удовлетворить каждую прихоть Монарха. Ему предлагали различные деликатесы, были испробованы все средства, чтобы вернуть ему силу для жизни в заточении.
Он ел – и остался жить.
И живет до сих пор, но все меряет, меряет, меряет шагами клетку; возможно, вы видели, как он ищет глазами – нет, не кого-то в толпе, а что-то за толпой, и время от времени у него случаются приступы дурного настроения,
