Дороги - Белла Яковлевна Барвиш
В общем, человек тот оказался «вором в законе». Наверное, как и всякому «специалисту», ему нужен был достойный ученик. А может, ему просто в тот день было одиноко, тошно стало жить, — короче, он взял мальчишку к себе. Потом кормил его, одевал и воспитывал. Конечно, воспитывал не так, как вы понимаете это слово. Он учил его жизни и искусству воровства. Учитель хорошо знал, что не минует его ученика тюрьма, а в тюрьме жизнь сложная, и он учил мальчишку никого не бояться, а жить так, чтобы его самого боялись.
Потом они расстались: учитель попал в тюрьму, ученик — в детскую колонию. И с тех пор он все равнял на учителя. В изолятор шел с поднятой головой, думал: видел бы учитель! А «чистеньких» он так и не перестал ненавидеть.
Однажды он сказал мне: «Вот ты говоришь, что есть среди них хорошие люди. Так где же они были, эти хорошие, когда мать, озверев с перепою, била меня шлангом, когда я на вокзале готов был лизать у них ноги за горбушку хлеба? Брось, они умеют говорить разные слова — их этому научили, — но не шевельнут пальцем, чтобы помочь. Потому что мы для них — грязь и отбросы, а они чистые. Да черт с ними, пусть только не лезут ко мне в душу. И если я ору, то потому, что мне противно смотреть на дураков, которые, разинув рты, слушают чистенькую девчонку и верят ей. Я ору, чтобы показать ей, что все это просто комедия, а жизни нашей ей не понять никогда. Мне самому это порядком надоело, особенно видеть идиотов, которые смотрят на меня, как на бесплатного шута, и ждут, когда начну их веселить. Но скоро все это кончится: меня отправят в изолятор за срывы уроков, и вы увидите, чего стоит эта учителка со всеми своими красивыми словами».
Сейчас, вы, наверное, поняли, о ком я пишу. Конечно, о Славке Барбакове. Только, честное слово, я не хочу его оправдать перед вами или вызвать жалость к нему. Он такой, какой есть. Я знаю, что в книгах, которые вы читали, преступники к месту и не к месту распевают блатные песенки и, конечно, называют нож «пером», хлеб «мандрой», костюм «лепехой», а солнце «балдохой». Все это действительно жаргонные слова уголовного мира, но только за ними совсем разные люди, а не одни лишь разудалые молодцы, которым всадить нож в спину — что раз плюнуть. Сейчас, говорят, на свободе наши песенки и слова очень уж полюбились иным безусым юнцам, даже на магнитофон записывают. Может, они думают, что это романтика? Ничего, пускай тешатся, только спаси их бог от этой романтики. Взвоют и день своего рождения проклянут.
Но меня опять уже занесло не в ту сторону, не об этом же хотел рассказать вам. После вашего первого урока — вы его хорошо помните — у нас в секции всю ночь спорили. Чуть не до драки дошло. Большинство твердили: убежит, не останется и на неделю. Но, как всегда, нашлись такие, что пошли против всех: останется! У них, конечно, не было никаких доказательств, просто им так хотелось. Спорили на «Беломор». Не сомневайтесь, здесь с куревом очень плохо, и если они шли на этот спор, значит, очень хотели, чтобы вы не исчезли навсегда. Вот тогда-то мы и договорились: не мешать Барбакову, пусть будет так, как должно быть.
Откровенно, я первый чуть было не нарушил слово. Я написал вам письмо и объяснил все, как есть. Но, видать, слишком долго я писал его. Тоже поймите: нелегкое это дело — шестикласснику писать учительнице. А хотелось еще так написать, чтобы не от преступника было письмо, а как от самого обыкновенного человека. Ну, человеческим языком… Только вы его не получили, потому что, когда я собирался отдать вам его, у вас был разговор с Соколовым. Я не подслушивал, просто как раз в этот момент хотел отдать письмо — и все услышал. Письмо я сразу же порвал. Где слушают советы Соколова, там таким, как я, лучше молчать. Я точно знаю, что такие, как он, на войне становились предателями. А здесь о таких говорят: мать родную три раза заложит и ни разу не выкупит. Теперь вы поняли, почему я порвал свое письмо.
Соколов, конечно, ваш разговор не скрыл, только передал его ребятам так, будто вы спрашивали его совета и сами решили обратиться к администрации, а он вам предлагал немного подождать. В общем, застраховался со всех сторон. Я его разоблачил, только этого можно было не делать: его знают и мало кто ему верит. Но с того дня мы стали ждать, когда же придут за Барбаковым.
Время шло, мы все больше привыкали к вам. Я видел, как парни, весело насвистывая, собираются в школу. Нам не хотелось расставаться с вами, но еще больше не хотели мы, чтобы вы продали Славку. (Извините за такое слово, зачеркивать не стану.) А потом мы увидели, как обрадовались вы, когда старостой предложили Перепевина. Значит, решили не отступать. После Перепевин говорил мне, что только ваша такая радость удержала его, а то бы отказался. А Славка рассудил по-своему, обиделся на нас и сказал тогда: «Эта девчонка далеко пойдет. Усвоила, как подрывать изнутри. Только я, парни, и против вас пойти могу». Нам было жаль Славку, хотя мы уже видели, что у него ничего не вышло, что вы оказались совсем не такой, как он доказывал. Но Славка всегда был свой, настоящий парень, который шел за друзей на все. И Перепевин сказал: «Ладно, Слав, пока я тебе мешать не буду. Пока. Но ведь когда-то все это должно кончиться». Славка засмеялся: «Не бойтесь, кончится».
И снова мы ждали. В тот день, когда у вас в школе было какое-то совещание вместе с администрацией, мы уже решили: все, конец! Но вы ничего не сказали начальнику отряда, не узнал
