Дороги - Белла Яковлевна Барвиш
Для чего я это вам написал? Мне кажется, вы могли бы помочь ему, потому что я вижу: вы умнее нас, хоть и меньше жили. Поверьте, я смог бы заставить Барбакова замолчать. Уроки пошли бы как надо, и мы бы услышали от вас много интересного. Только Славке от этого стало бы еще тяжелей. Уж я-то знаю, каково ему сейчас.
Так получилось, что Барбаков как раз в эти дни узнал: воспитавший его вор сидел, оказывается, в той же колонии, что и мы сейчас, и вышел отсюда на поселение. Для вас эти слова ничего не значат, но мы-то знаем, что такое поселение. Туда выходят лучшие активисты колонии, люди без нарушений. Значит, Славкин учитель надел красную повязку. Предал воровской «закон», которому сам учил мальчишку. А ведь для Барбакова тот человек всегда был высшим авторитетом… Я слышал позавчера ночью, как Славка бормотал, уткнувшись в подушку: «Как жить?..» — и сдавленно матерился.
Вот так это все совпало. Вы читаете и думаете: вот психи беспутные. Но я знаю Славку не первый год. Еще недавно он мог спокойно храпеть на бетонном полу изолятора и смеялся в лицо тем, кто пытался его переубедить. Перед ним всегда был пример его «учителя». А теперь все разом зашаталось. Это страшно, когда ломаются такие парни, а главное, не знаешь, чем ему помочь.
Вот, кажется, и все, что я хотел вам рассказать. Теперь вы знаете, почему Барбаков так ведет себя на уроках и почему все молчат. Как быть дальше — дело ваше. Если вы скажете нам: заставьте его молчать, — мы это сделаем. Только очень прошу, подумайте, прежде чем решить что-нибудь. С уважением к вам
Леонид Голованов».
КОНЕЦ ПОЕДИНКА
Я вхожу в класс и не слышу оглушительного, так надоевшего хохота. Я начинаю урок и знаю, что меня никто не прервет. Поединок закончен.
Несколько дней назад я пришла в учительскую на полчаса раньше: нужно было заполнить журнал. Пустая учительская, всегда такая шумная и тесная, казалась огромной и чужой. Едва я начала работать, в коридоре послышались тяжелые шаги. Дверь широко распахнулась, и в учительскую вошел заместитель начальника колонии Шелехов. Он был очень озабочен и, видно, спешил. Протянув мне бумагу с длинным списком фамилий, объяснил: здесь записаны люди, которых завтра должны отправить дальше в тайгу. Нужно вычеркнуть учеников.
Пока я просматривала список и сверяла его с журналами, Шелехов нетерпеливо пощелкивал пальцами, говорил:
— Девушка, миленькая, пожалуйста, побыстрее. Учеников мы оставляем, но уж тех, кто действительно хочет учиться. Если «шаляй-валяй», то нечего школой прикрываться. Причины у каждого найдутся… А я не солнышко, всех не обогрею. Сказано: отправить сорок человек, столько и отправляем. Раньше надо было думать, когда нарушали…
— А чем там хуже? — робко спросила я.
— А всем! — рубанув рукой воздух, ответил Шелехов. — Добираться хуже. Значит — на свиданье реже приедут. Работать тяжелей, да и вообще…
Он с тревогой следил за моей рукой. Заметив, что я зачеркнула фамилию Барбакова, не удержался, спросил:
— Что же вы этого вычеркиваете? Я слышал, он грубит вам, с коллективом не в ладах.
Я опустила голову, чтобы Шелехов не заметил, как краска залила лицо, и тихо ответила, что как классный руководитель ни от кого из учителей жалоб на Барбакова не слышала. К тому же, он не пропустил ни одного дня занятий и оценки у него совсем не плохие. Последнее было правдой: ведь Барбаков отвечал на моих уроках только в присутствии завуча, и ответы хорошие: против его фамилии стояли четверки.
— Значит, обманули подлецы, — поколебавшись проговорил Шелехов. — Кому-то насолил. Ну, вычеркнули, и ладно. Давайте дальше.
Трижды просмотрев список, я вернула его Шелехову. Он остался доволен, учеников в списке оказалось всего трое.
— Ну, спасибо вам. Учатся, значит? Молодцы! Твердо стали на путь исправления. А этих, которые голову морочить приходят, вы, значит, нам сообщайте. Не хотят учиться — быстро образумим.
Он вышел, браво выстукивая сапогами, а я сжала ладонями виски и закусила губу. Если бы не письмо Голованова, найденное мной в его тетради неделю назад, я, может быть, и восприняла бы этот список как спасение. Но после письма я обязана была вычеркнуть Барбакова. Не потому, что поверила Голованову, будто смогу чем-то помочь этому человеку; вряд ли я сумею что-то для него сделать. Но там, куда его хотели отправить, он остался бы совсем один, а здесь у него друзья, которые его понимают и хотят помочь. Если есть у него надежда на другую жизнь — то здесь, только здесь. Смешно это, но я верю в Голованова, а он надеется на меня. Кто же из нас окажется прав и кто сумеет помочь Барбакову?
Раздумывая, я не сразу поняла, что Шелехов из школы не ушел, а с кем-то разговаривает на крыльце. До меня донеслись лишь последние его слова:
— Учительницу благодарите, она вычеркнула. Но знайте: начнутся какие-нибудь фокусы, я живо отправлю. Как в песне поется: «Были сборы недолги…» Вот так.
Через несколько минут зашла директор, за ней учителя, и началась обычная сумятица. К началу урока я уже забыла и о списке, и о тех, кого вычеркнула из него. Непривычное молчание, не нарушаемое выкриками и хохотом, озадачило меня. Невольно я несколько раз посмотрела на Барбакова, но он не поднимал лица, и мне видны были лишь два больших шрама на виске и на темени. Молчал он и на следующем уроке. На него оглядывались, пожимали плечами, кряхтели, и Шушарин весь урок так и просидел вполоборота, не сводя глаз с Барбакова.
Странно, вместо того чтобы радоваться, я начала даже беспокоиться. Была какая-то затравленность в его взгляде, когда он изредка отрывал глаза от своего стола и смотрел на меня. Я смотрела на Голованова, Перепевина, но они лишь одобряюще улыбались мне. Неужели, думала я, это они заставили его замолчать? Но ведь я не просила об этом, а без моей просьбы они не собирались ничего предпринимать.
Как-то через пару дней на уроке, проверяя задание, я прошла к столу Барбакова и взяла его тетрадь. Раньше я никогда этого не делала, боясь услышать
