Дороги - Белла Яковлевна Барвиш
Григорию было тяжело слышать Ермила, но он не перебивал. Вспомнил Марфу, неплохо ведь с ней жил. Ласковая, заботливая, работящая. Всегда сыт, одет чисто. Совсем добро жили. Нет, подвернулась эта, Надежда. Зажгло сердце, любовью горячей обдала, захватила, а у нее этой любви-то, оказывается, на всех хватает! А Марфа и сейчас честь-честью живет, никто плохого слова не скажет. Даже вот «чудак» Ермил и тот говорит, что молодец она. Но у Григория не лежит к ней сердце. Что ты будешь делать?! Ему жаль Надежду. Пьет… А она, говорят, уж Петьку-тракториста с панталык сбивает. Тяжело ему!.. Но придется вырвать из сердца. Жить надо. Пить он бросит. Жить охота…
Наплыло другое: ведь он считался лучшим механиком в колхозе. После войны спасовал, не поверил, что колхоз может подняться, на завод уехал. Лучше жил, чем любой колхозник. Даже денег Андрюхе посылал, когда тот учился. Отцу посылал. Не брал только отец — гордый! Обиделся, что из колхоза удрал. Он надеялся, что поднимется колхоз, а вот Григорий не верил: больно бедно было. Квартиру получил… Тут с Надеждой сошелся. Сначала все хорошо было, потом пошла карусель… Запил… Уволили… Опять потянуло к родным местам… Приехал, в колхоз приняли… теперь вот и отсюда гонят… Докатился… Хватит! А колхозники зажили. Андрюха говорит, что привези полсотни «Волг» и разберут. Авторитет! В Англии был, на Кубе. Вишь как!
Ермил не мешал думать Григорию, потом ему надоело, водка подогревала кровь, и он заговорил:
— Вот я тебе о бабах зачал, Гриша. Первая-то моя даже старе меня была. Заметил я за ней это дело, что погуливать она начала… Подкараулил. Никакого скандала не поднял. Спросил у нее назавтра. Ты, говорю, скажи мне напоследок: видно, я плохой мужик, что гулять зачала… А баба, ведь известно, никогда не признается, выкручиваться станет, пока надежду на совместную жизнь имеет. Это уж я знаю точно. Отвез я ее в свой дом по-хорошему. Гуляй, говорю, теперь сколь хочешь. Приходит она ко мне недельки через две снова полюбиться.
Что же ты, спрашиваю. Кровь, говорит, у меня, Ермилушка, такая. И если кровь у бабы такая, и заметишь, что гульнула, пусть клянется не клянется, что не будет боле, не верь. Все равно гулять станет. Лучше рви, пока не поздно, как со мной поступил. Вот так чистосердечно и призналась. И у твоей Надежды кровь такая. Глядишь, я тебя и просветил. А вообще, самостоятельных баб боле, Гриша…
— Ты мудрый, Ермил, хоть в деревне тебя и за тронутого люди считают, — сказал в раздумье Григорий.
— А на меня, Гриша, и в самом деле «находит». Не люблю притеснений всяких, что против моей воли, — тогда я бесшабашный…
При произнесении слова «бесшабашный» Григорий улыбнулся:
— А душу ты всегда развеселишь, Ермил.
— Да ведь я тебя, Гриша, люблю. Годок ты мне. Другим-то я и слова не скажу. Это я только с тобой наособицу — душу свою изливаю. Другие-то пусть меня, как ты выразился, «тронутым» считают, а я смеюсь над ними в душе-то. Вот счас я тебе расскажу, как я тещу свою сварливую, глупую проучил, как она печь свою заливала.
— Потом, Ермил, расскажешь. Домой я пойду. Что-то на душе у меня тяжело стало. Бутылку-то на похмелье оставим. Не пойду уж я в избу.
— Так у ворот и отгостил.
— Поговорили славно и выпили хорошо.
— Ну гляди не обижайся.
Григорий пожал руку Ермила и пошел по деревне. На душе у него было тяжело, но он не видел пока никакого выхода, к Марфе идти не хотел, не тянуло…
IV
Егор Кузьмич собирался на сенокос. Он решил, что и тут помощь большую окажет. Пошел к бригадиру Антону Фролову.
Заросший щетиной, обычно хмурый, Антон Фролов встретил Егора Кузьмича приветливо.
В ушах у Антона еще сейчас звенели слова Андрея: «Придет отец на сенокос проситься — не бери. Здоровье у него сдавать стало».
Но Антон был назначен ответственным за сенокос, и Егор Кузьмич ему нужен «позарез». Да и знал он, что скажет Егор Кузьмич про Андреевы слова: «Если для дела лучше лажу, а он перечит, то не дам я ему над собой распоряжаться».
Егор Кузьмич с порога заговорил:
— Погодка-то, Антоха, какая, а! Здорово живем!
— Здравствуй, Егор Кузьмич! — Антон умышленно не спросил о здоровье, знал, отмахнется Егор Кузьмич и скажет: «Пока дюжу, не жалуюсь».
— А я по делу пришел. Сенокосилками всю траву не скосите. По маленьким еланушкам да возле кустов самая лучшая трава растет — пырей да клевер, визиль… Надо сколотить бригаду из баб, а я у них литовки отбивать стану, ну и сам мало-мало потюкаю, в общем, организую прикоску.
— Я согласен, но Андрей Егорович зашумит на меня, что взял.
— Да у него что, головы на плечах нет. Я ведь лажу как лучше, чтобы управиться скорей с сенокосом, а там уборка на носу… Я ведь кабы дело-то ладно было. А Андрюхе я больно командовать над собой не дам. Я сам себе пока хозяин. Сенокос, уборку закончим, там и отдыхать стану. Да я ему сам скажу.
Антон знал, что Егор Кузьмич все равно поедет и лучше его дело на прикоске никто не поставит. Согласился вроде неохотно, а в душе радовался: «Пойдет работа!»
…Сколько ни приезжал Егор Кузьмич на сенокос, каждый раз его радовала эта пора.
На большой поляне у толстой сосны разбили общий стан. Пахнет травой, прелыми листьями, смородинником. Механизаторы расположились у березничка, возятся с машинами, считают, что они тут главная ударная сила. Повара хлопочут у костра, натягивают палатку, таскают туда продукты. Бабы с литовками разбивают стан в тени под соснами, у речки, кричат Егора Кузьмича.
— Давай, Егор Кузьмич, ждем, ты у нас один на поглядочку. Смотри поворачивайся! Плохо будешь работать, спуску не дадим.
— Всех ублаговолить должен! — кричит отчаянная вдова Федорка Юрьева.
— Постараюсь, — отшучивается Егор Кузьмич.
Механизаторы перемигиваются, думают совсем о другом, нежели Федорка, окликают ее:
— В случае чего нас позови, как-нибудь сладим.
— Да что вы сделаете, ни один тюкнуть по литовке не умеет, только на технику и надеетесь. А раз смелые, так ну! — кто отобьет?
— Чем расплачиваться станешь, — зубоскалят мужики. — Ежели… то можно.
— Хоть чем, кто смелый, подходи.
Мужики мнутся, гогочут, литовка не по их части. У них — техника.
— Но-о, шельма! — качает головой Егор Кузьмич. Он вбивает обухом топора
