Дороги - Белла Яковлевна Барвиш
По душе Ермилу работа лесника пришлась…
Григорий увидел, что Ермил сворачивает домой, и поспешил за ним. Изба Ермила крайняя, изгородь огородная к самой реке подбегает. В половодье, когда река разливается, вода к Ермилу в огород заходит, а когда скатывается, то в лужах огородных, в низине, рыба остается. Ограды у Ермила никакой нет. Скотины летом и осенью дома тоже нет. Баба его, Агафья, на летнюю ферму на весь сезон уезжает и скотину свою забирает. А ферма на Ермиловом участке находится, избушка у него недалеко, и он ходит на ферму молоко пить, а то и верхом ездит — лошадь казенная есть.
Во дворе сидит на толстой цепи пес Дозор около своей будки и лениво лает на прохожих.
Григорий подумал, что, видно, давненько живет Ермил дома, он ведь Дозора с собой в лес берет, а как вернется обратно, то пес падает около будки от усталости, и Ермил его не привязывает.
А это что такое? У конюшни — раз, два, три… десять… пятнадцать — курицы на привязи ходят, которая за лапу, которая за крыло захвачена. Григорий так удивился, что остановился посреди двора в недоумении. А вон коза за шею привязана, задавится ведь…
В это время Ермил оглянулся, его тонкие губы растянулись в приветливой улыбке.
— Здравствуй, здравствуй, Гришенька! Чо ты среди двора, как чужой, и не здороваешься. Или в обиде на меня? Так не за чо.
— Мир добрый, Ермил, — спохватился Григорий и, подойдя, пожал руку. — На что же мне на друга сердиться. Я вот на куриц засмотрелся.
— Эге, эге, — замычал Ермил.
— Первый раз вижу, чтобы курицы на привязи ходили.
Григорий сел на завалинку, ему представилось, что Ермил опять какое-нибудь чудачество затеял.
— Вон, Гриша, видишь тот дом, знаешь чей?
— Знаю, тещи твоей.
— Так вот она меня все заставляет ограду загородить. Баит, что у меня двор — «поле без огороду», и куриц своих выгоняет без надзору. А они у меня грядки роют. Это негоже, Гриша, так. Негоже! Вот я и загнал их в конюшню и посадил на привязь. Придет вечером с работы, хватится. Она ворота польские сторожит, чтобы скот в поле не заходил. А в мой огород, видно, можно… Я уж три курицы у нее заколол, съел, да она, видно, внимания этому не придает или потому что счету не знает.
Григорий чуть не расхохотался, но стерпел, сохранил страдальческий вид, так как у него с Ермилом впереди должен быть разговор и сослаться надо будет на свое нутро больное, которое подлечить необходимо.
— А потом, Гриша, я долго не могу одно блюдо хлебать, приелся суп. Вот я и привязал их. Придет она с работы, увидит и меры примет. Коза тоже ее. Если бы зимой, то я бы ее зарезал, сейчас же мясо долго дюжить не будет, а соленое я не люблю. — Григорий молча слушал, усугубляя страдальческий вид. — А ты что это такой грустный да бледный? Аль прихворнулось?
— Нутро горит огнем, Ермил, выручи.
Ермилу для Григория не жалко было на опохмелку. Знал он, что если есть у Григория за душой, всегда поделится. Но сейчас у него не было ни денег, ни водки.
— Дома-то у меня нет ничего, Гриша.
— Да ведь недавно гнал, Ермил, знаю ведь.
— У Пушкаревых свадьба-то была… Привязались… Грех на душу взял — продал, Гриша. А остатки с Шабалдиным выпили. Мы теперь с ним «дружки».
— С милиционером-то с нашим, участковым? Слышал. И что он в козла стрелял — слышал, а пошто, бабы не сказали.
— Да вот все он ко мне придирался, Гриша. Хоть, говорит, Ермил Иванович, на тебя и «находит», но ты не отклоняйся от нормы нашего социалистического бытья. А в чем же я отклоняюсь, говорю ему, товарищ Шабалдин? Самогон, говорит, ты гонишь. Люди сказывают. Нет, отвечаю, ошибка, товарищ Шабалдин. Чтобы доказать это — поймать надо, а потом и разговор вести. По закону-то, говорит, так, но это я для профилактики.
— То-то говорю.
Вот намедни затащил я аппарат в пристройчик у конюшни и цежу потихоньку, чтобы не тоскливо было, груздей соленых, да рыжиков принес, да кружечку. И совсем потом забылся — запел. В это время его черт по дороге нес, услышал он, видно, что я пою…
Григорию не ждалось, внутри действительно «черти плясали», тянуло, жгло, но выслушать хотелось, да и перебивать друга неловко — и он терпел.
А Ермил желал излиться перед дружком до конца.
— Подошел он к пристройчику, постучал тихонечко в дверь, сказал вежливо: «Ермил Иванович, песенки доносятся, может, на вас «нашло»?» И заходит каналья без спросу. Я отвечаю: петь никому не воспрещено, тем более я в собственном пристройке… сам складывал, лес выкупал, по закону все. Вижу, говорит. Сумку расстегнул, бумагу достает, протокол, видно, составлять. А я говорю, протокол успеете, товарищ Шабалдин, написать, а грибы я сейчас унесу, и первачок выдыхается, не такой уж потом у него будет вкус. Чудной, говорит, ты, Ермил Иванович. А у самого, вижу, слюнки на губах выступили. Подвинул я ему грибы и налил стаканчик, себе плеснул в кружку. Выпил он надух, крякнул, груздем закусил. Повторяли потом.
Все он допытывался, верно ли, что на меня «находит». Как он уходил, я уж плохо помню. Только сказал ему, что теща скоро придет и лучше бы вам, Геннадий Петрович, потихонечку…
Все было бы хорошо, если бы он наган-то в тот вечер не потерял. Прибегает ко мне назавтра и говорит: «Не шути, Ермил Иванович, отдай наган. За это меня в тюрьму могут».
И я перепужался. Дело-то сурьезное. И оказывается, совсем скандально дело-то вышло. Козел-от у нас блудный ходил, на людей кидался… Большущий… Вышел он да на козла-то и напоролся. Тот на него и кинулся. Ну а Шабалдин, видно, посчитал, что тот права такого не имеет на него бросаться. А козел есть козел. Поддал ему сзади да и сбил. Вскочил Шабалдин, козел опять на него штурмом. Вот он выдернул наган-то да и бах в него. Три раза, говорят, стрелял — все мимо. Козла грохот, видимо, смущал на время. Стрелит он — и бежать, пока козел не одумается… Да и на забор Зыряновых вскарабкался, наган-от и выпал. Ну, козел, известно, — скотина, дальше пошел. Шабалдин слез — и тоже домой. Назавтра хватился — нет нагана. Он ко мне.
Не грешен, говорю, товарищ Шабалдин, я. Не печальтесь — найдется. Я вот, говорю,
