Дороги - Белла Яковлевна Барвиш
— Скорее! — шепчет Павел. — Скорее! Ульянка, скорее!
Юлька едет слишком медленно. Едет, едет, а все на одном месте.
— Снегу! Снегу! Сне…
Страшный крик потряс тишину больничной палаты — забилась в причитаниях тетя Васеня. Заплакала прибежавшая на крик врачиха. Юлька немо смотрела на Павла, и глаза ее росли и росли. Казалось, только они одни и остались на ее лице.
С такими глазами и жила теперь Юлька.
Сидела за партой.
Встречала стаи птиц.
Бродила по безмолвной березовой своей «горнице», не замечая, как чавкает под ногами талая вода.
Полола в огороде.
Сгребала сено.
По вечерам шумела за околицей лапта. Сновали по поляне мальчишки и девчонки, сверкали голыми пятками. Лупцевали по мячу деревянной лопаткой мужики и, забывая про годы, носились по поляне, не отставая от пацанов.
Смотрели на них старики, опираясь о палки.
Смотрели старухи, вспоминая не вернувшихся с войны сыновей.
Смотрели вдовы. Смотрел солдат на костыле, годок Павла, Илюха.
Смотрела Юлька.
А над деревней, стараясь перекрыть шум лапты, плыл голос баяна:
После тревог
Спит городок.
Я услышал мелодию вальса…
Это слепой дядя Тимофей зазывал в клуб освободившихся от дневных работ и забот односельчан.
Будем дружить,
Петь и кружить, —
обещал его баян.
Она и сейчас живет в той деревне, пожилая одинокая женщина Ульяна Антоновна.
В ТОМ КРАЮ, ГДЕ ТВОЯ БЕРЕЗА
Повесть
Приземистые краснобокие строения новой молочной фермы раскинулись километрах в двух от центральной усадьбы совхоза, на опушке березовой, еще домашней рощи, с которой и начинался уже настоящий сосновый да еловый лес с темноватой пугающей глушью, притаившейся за первыми же стволами деревьев.
Наработавшись в сумерках коровника, Антонида Степановна нескоро привыкла к мартовскому свету. Торопились домой доярки. Третьи сутки пластались — вручную кормили коров: отказал транспортер. Хорошо, что только один корпус новой фермы открыли. И то — мурашки по коже, как триста коров заревели голодные. Спасибо Константину, придумал рамы выставить. В окна-то быстрехонько сена наметали.
— Так и будем, спасибо Константину Иванычу, рамы выставлять да вставлять! — будто подслушала мысли Антониды Степановны языкастая Зинша.
«Все не выкричались, — усмехнулась Антонида Степановна. — Эх, бабы!» Она еще замедлила шаг. Ждала тишины, чтобы приступить к главной своей думе. Поотстали гомоны фермы. Убежали вперед доярки. Антониду Степановну обступили молчаливые березы. Освещенные солнцем, они казались полыми, до краев налитыми топленым молоком.
«Здравствуй, Гриня…» Молодо толкнулось сердце в груди. Антонида Степановна прижала к щекам ладони, будто кто-то мог подслушать ее мысли и будто мысли эти были запретные.
От ладоней стало холодно лицу. Посмотрела на свои руки: красные, обветренные, не чуют ни холода, ни жары. С пылающей плиты чугунок бери без отымалки, в проруби белье полощи. Руки ко всему привыкают. Отчего же душа-то притерпеться не может?
«…Добрый день, уважаемый Григорий Никанорович!
С поклоном к вам и наилучшими пожеланиями Тося…»
Посторанивались березы. Грузли ноги в зернистом волглом снегу. Антонида Степановна подумала и решила добавить: «Петрова». Чтоб вернее. А то забыл небось и не станет читать дальше. Человек он теперь видный, много, поди, разных писем получает. Артист.
«…пишу Вам…» — Антониде Степановне вдруг стало совестно: что это она: «Вам… Вам… До того ли теперь?» — «…Гриня, горе у нас! Помоги! Машеньке нашей помоги! Надумала я в хор ваш ее устроить. Спасать девку надо. А поет она еще лучше моего…»
Кончилась роща, и кончилось время для этих дум заветных. Антонида Степановна заторопилась сразу. Когда пробегала мимо своего дома, взглянула мельком на окна — не забросало инеем, все в порядке, значит. Вот ведь как хорошо, что отопление-то провели, когда бы она успевала печку топить бегать. Картошка бы в подполе померзла.
Уже больше месяца жила Антонида Степановна у самой младшей своей сестренки, у самой горемычной. Трое их всех-то у нее, сеструх. В тот год, когда и за мать и за отца им осталась, только Лида и годилась в помощницы. А Шура с Машей были мал-мала меньше. Вырастила, на ноги всех поставила. Наказ мамоньки соблюдала свято. И любила, и баловала при случае. А пуще всех младшую, Машеньку. Люди поговаривали, мол, из-за них и свою семью не завела. На каждый роток не накинешь платок. А только сестры ни при чем тут. Проста причина: сперва Гриню помнила. А потом уж и глядеть на нее перестали — устарела. Да и немного вернулось годков-то ее с войны: Гриня да Костя. Имел он на нее виды, Костя-то, поглядывал, со сватовством даже подкатывал, когда Гриню в хор взяли. Да сердцу не прикажешь. И вот ведь как человек устроен! Сама оттолкнула, а как привез Костя из института Наташу свою, Наталью-свет-Алексевну, так заныло ретивое. И ведь понимала: парочка они — лучше некуда. Он с образованием, она при книжках. Так всю жизнь в библиотеке и проработала. Все понимала Антонида Степановна, а долго в те поры места себе не могла найти. Видно, последнюю надежду на счастье свое бабье хоронила.
* * *
Если смотреть в окна поверх крыш домов, а еще лучше выше сосен, то может показаться, что там, за окном, лето: такое яркое солнечное сегодня небо.
На полу, который не успела еще застелить ковром нянька Тося (так Маша с детства зовет свою старшую сестру), янтарно отражается окно — несколько теплых прямоугольничков.
Встать, постоять бы сейчас на них босиком.
Но Маша не шевелится. Неохота.
И пол вымыла нянька Тося. Сейчас тряпку прополощет. Потом ноги помоет в этом же тазике. Какие они у нее худющие! Ходит много, топчется день-деньской. И говорит, говорит не умолкая. Они все, ее старшие сестры, и Лида, и Шура, и нянька Тося, как на дежурство, приходят к ней каждый день и говорят, говорят, будто, если они замолчат, так сразу с ней, с Машей, что-то случится. А ведь все самое страшное уже случилось…
О чем это нянька? А-а! О том, как чуть артисткой не стала:
— Тогда самые модные песни из этого спектакля были. Все их пели. И в городе, и в деревне. Ну, вот. Он играл Колю Курочкина, а я главную героиню. Я завсегда главных героинь играла…
Самое трудное для Маши — сдвинуть глаза с одной точки в небе. Сдвинула через силу.
— Нянька, — спросила, — зачем ты вымыла пол? Я бы сама…
— Ну вот, — продолжает сестра, словно не слышит ее. Она уже вытерла ноги, расстелила ковер, встала посредине его, как на сцене, расставила в стороны мокрые
