Товарищи - Иосиф Бенефатьевич Левицкий
— Вот это да! Даже при любовном объяснении ты не забыл, что квартира будет нужна. Молодец!
— И еще, — добавил Волохов, — надо моим родителям в деревню письмецо черкнуть, что, мол, так и так… свадьба, приезжайте. А летом возьмем отпуск и к ним в колхоз на побывку, красота!
— Обязательно, — обрадовалась Маша и тому, что они такое письмо напишут, и тому, что в деревню поедут.
Сзади остались Виктор и Люся. Они стояли друг перед другом, нерешительные и смущенные, понимая, что должно случиться нечто важное, которое изменит всю их дальнейшую жизнь. И никто первым, будто боясь испортить все дело, не начинал говорить, не пытался приблизить решающую развязку. Всегда чистый, певучий голос Люси прозвучал вдруг хрипловато:
— Я здесь ни разу не ходила, да и ты — тоже. Не вернуться ли нам назад?
— О, нет, пойдем за ними. Когда-то я здесь шел в грязь и дождь, а сейчас и подавно пройдем. Кое-что впереди различается, — торопливо проговорил Виктор, боясь, что она может отказаться, и неловко взял Люсю за руку чуть повыше локтя.
Она доверчиво прижала его руку, и они неуверенно пошли по невидимой дорожке. Не сказочный ли сон это? Он рядом с Люсей, и хотя не видит ее, но представляет ясно лицо и фигуру, слышит ее учащенное дыхание. День тому назад разве он мог мечтать о чем-нибудь подобном? А сейчас все, как в волшебном сне, как в сказке.
— Витя, почему ты опять молчишь? Тебе там плохо было?..
— А? Что?..
— Я говорю: тебе нехорошо было в милиции?
— Хорошего мало, но не в этом дело. Главное — я очистился от всех скверных и ненужных сомнений и теперь знаю, что мне делать. К тому же все случившееся вернуло мне тебя… или я ошибаюсь?
— Ой, здесь вода! — испуганно крикнула Люся и остановилась.
Виктор услышал тихое журчание ручейка, который уже сыграл злую шутку с Волоховым.
— Не беспокойся, Люсенька. Это первое препятствие на нашем пути мы преодолеем вот так, — сказал он и подхватил ее на руки
— Виктор, не надо, — слабо запротестовала Люся.
Но он, взволнованный и от этого еще более сильный, не разобрал ее слов, чуть присел, оттолкнулся ногами и перепрыгнул со своей ношей на другую сторону ручья. Люся крепко обвила руками шею Виктора.
— Родная моя! Как долго ждал я этой минуты, — прошептал Виктор и, не владея собой, прижался губами к ее лицу.
— Витя, Витенька… хватит, довольно… Дай я пойду…
— Нет, нет, твои ножки устали, притомились, и я буду нести тебя всю ночь по дну этого подземелья.
— Витенька, о каком подземелье ты говоришь, мы ведь в обыкновенной балке… И я не такая уж неженка, исходила почти все выработки на шахте, мои ноги мне служат неплохо…
— То было без меня, а сейчас я с тобой и должен тебя оберегать, защищать.
— Ты как сам не свой, Виктор.
— Да, да… Все это кажется мне чудесным сном. Но ведь, Люсенька, с прошлым все кончено. Я люблю работать и буду работать. Я люблю учиться и буду учиться.
Люся плавно покачивалась на сильных руках Виктора, и его слова отдавались в ее сознании, как клятва.
Да, да. Он так и поступит, так и сделает. Он упорный и настойчивый. Она это хорошо знала. С ним будет легко и радостно в жизни. Только надо оберегать его, помогать ему, всегда и во всем.
А где-то совсем рядом продолжал булькать и переливаться ручей, звонко и весело. Он словно будил молодую листву, торопя ее поскорее озеленить все вокруг. И Люся тоже торопилась в мечтах, желая представить те бесконечные радости, которые непременно их ждут. Если бы не темень, Виктор увидел бы новое, одухотворенное выражение ее лица.
— Э-ге-ге-гей! — вдруг раздалось сверху.
— Лю-ся-а, где ты? — послышался голос Маши.
— Сколько можно ждать, это же хамство…
— Надо выбираться отсюда, слышишь. Леня хамство усмотрел, — сказала Люся и попросила: — Ну, пусти меня, Витя, на землю грешную…
Виктор в последний раз прижался к ее губам, как бы благодаря за то, что она разрешила пронести себя и не нарушила его восторженного состояния, и не охотно опустил свою ношу на землю.
— Устал, упрямец ты мой? — спросила Люся.
— Нет, Люсенька, — ответил он. — Идем, а то они заждались. Вон по этой тропинке, здесь светлей стало.
И они, крепко взявшись за руки, по расширявшейся дорожке медленно стали подниматься наверх, где стоял яркий после темноты отсвет праздничных огней шахты.
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
Счастье, в отличие от печали, не может молчать; оно так и просится на люди.
«Дайте мне микрофон — и я буду кричать в эфир: счастлив, счастлив!» — последние слова Виктор пел. Но, как известно, радио предоставляется влюбленным только в редких случаях. И Виктор прибег к испытанному способу.
7 мая
Так и есть: Леня тоже влюблен. Мы с Сергеем заставили его открыться. Оказывается, Леня любит Тасю из магазина. «Она даже смотреть на меня не желает, — пожаловался он нам. — Купил ей коробку фигурного шоколада — не взяла». После этих слов Сергей страшно возмутился и как грохнет своим басом: «Да я ей так растолкую, что подушечкам в сахаре будет рада». Но эти крутые меры мы отвергли. Тасе, конечно, нужно растолковать, что, пренебрегая Леней, она пренебрегает своим счастьем. Именно так надо ставить вопрос: счастьем! Но это надо сделать тонко, и медведистый Сергей не подходит. Придется попробовать мне.
12 мая
Работаю в новой лаве, в которой кровля песчаник, аж звенит… «Не лава, а молодой огурчик», — это сказал Леня. Он тоже в нашей комсомольско-молодежной бригаде. В ней и Волохов, и Горобкин, и другие наши ребята, причем Горобкин — бригадир. Однако молодой огурчик в первые дни пришелся нам не совсем по зубам: то высоко настлали рештаки конвейера — и от этого плохо работал грузчик, то заело ведущий канат, то не зачистили как следует забой — и комбайн несколько раз перекашивало. В общем, мешала всякая всячина. Но сегодня пошло, да так, что внизу у погрузочного пункта сбились с ног, чтобы обеспечить нас порожняком. Правда, машинист комбайна у нас не «свой» — инструктор. Он временно. А потом будем я и Волохов. У нас получается. Но мы на собрании бригады решили овладеть всеми профессиями, которые нужны в нашей лаве, чтобы добывать уголек. А их много: крепильщик, переносчик, бутчик, лесогон, электрослесарь и тому подобное. Один за всех — и все за одного.
Глебов предсказал нам: «Это нелегко». А мне
