Дороги - Белла Яковлевна Барвиш
Почему я записался в литературный кружок. Чтобы быть выше этой нелепой, униженной жизни.
Литература в моей жизни имеет большое значение.
Ею я хочу добиться того, что упустил в лучшие, брызжущие алым соком годы жизни. Я хочу творить произведения искусства.
Любимых писателей и книг у меня нет. Когда занимаешься самовыражением своих мыслей, то книги только мешают. Я вижу жизнь не хуже тех, чьи книги печатаются только потому, что они имели возможность учиться и сумели пробить себе просторную, усыпанную удовольствиями дорогу.
Стихи писать не пробовал, считаю это пустым занятием. А читать их — тем более занятие глупое. Мне кажется, люди просто одеваются в красивые одежды для своей души, когда говорят, что любят стихи. Наша учительница — исключение из этого всеобщего и всемогущего правила.
Мой девиз: «Иди к своей цели любыми путями. Пусть тебе плюют вслед не умеющие красиво мыслить бараны, пусть они плюют даже тебе в лицо. Что тебе до них, твоя цель окупит их неуемное презрение».
Мое представление о счастье. Счастье — это что-то великое, огромное, полное большого смысла. Подняться на вершину и увидеть, как те, кто раньше презирал тебя, кусают злобно губы от зависти, а женщина, которая по глупости своей и нищете душевной отвергла тебя, теперь ползет к твоей вершине, обдирая руки в кровь о горячие камни. Это счастье. Стоять, высоко подняв гордую, независимую голову, и смеяться над тем, кто ползет и копошится внизу.
А здесь, где забор закрывает все радости молодой творческой жизни, здесь для меня счастье — досрочно освободиться.
Несчастье — это быть за этим забором среди грубых людей, быть лишенным всех удовольствий прекрасной, манящей звонкими и неясными голосами свободы.
Недостаток, который вызывает у меня отвращение, — рукоприкладная грубость.
Недостаток, который я склонен простить, — доверие к людям, не достойным доверия, унизительное поведение перед недостойными людьми из-за стремления сохранить свое внутреннее «я».
В. Соколов.
Тут на первой странице написали, что сюда только правду писать, вроде бы как на суде. А что толку-то. Кто правде поверит? Я и на суде правду сказал, так они сами потом мне упрек сделали: молчал бы, признал свою вину или сказал бы, что тот на тебя первый напал, а ты спьяну и размахнулся. Срок бы, значит, меньше получил. Умные, ученые вон как рассудили, а я-то, дурак, правду захотел. Сказал им: вы за то меня судите, что судим был, а остальные не были. Так поймите же, не мог я его убить, не мог, и все. Мы с ним вместе спали, хлеб делили, за что же я его убью? Нет, говорят, слышали люди, как он тебя каторжником обозвал, а ты поленом его по спине — это, мол, тоже видели. Пусть, говорю, так, я пьяный был и не помню, так неужто такой мужик от этого полена по спине сразу и загнется? Нет, говорю, вам виноватого искать неохота, а за меня, судимого, какой спрос. Неправду, что ли, сказал? А вышла эта неправда пятью годами в довесок к десяти. Вот она какая правда.
На остальные вопросы мне отвечать нечего. Книги все врут: в них все правильно и справедливо, а в жизни наоборот.
Девиза у меня никакого нет, да и прослушал я, что это такое, когда учительница объясняла. А счастья нет, так же как и правды, потому что если раз сидел, то теперь свободы не видать как своих ушей. Так что несчастье — это один раз дать кому-нибудь по уху, а потом уж, где кого ни били, ни побили, — все будешь виноват. Вот так.
Записался я сюда потому, что здесь и на уроках отдыхаю. Все.
С. Гулько.
КТО ВИНОВАТ?
Рано утром, когда я только успела встать с постели и затопить, постучала почтальонка, большая и крикливая женщина. Едва переступив порог, она начала громко возмущаться:
— Ну и хатенка! Собачья конура, не могли для учительницы лучше найти. Порядочки!
Я настороженно молчала. Прежде ее возмущение не шло дальше моей одежды и соседей. Почему ей вздумалось вдруг пожалеть меня?
Она огляделась и сердито продолжала:
— Опять будешь улицу топить? Ну и ну! Требовать надо, требовать! Чтобы прислали печника трубу переложить. Учительнице они обязаны. Замерзнешь тут, и никто не узнает. Грамотная, образованная, а за себя постоять не можешь. Да я бы им душу вон выпустила.
Она громко вздохнула и достала из сумки конверт:
— Вот весточка тебе. Небось, заждалась?
Обычно почтальонша швыряла на стол конверты с таким видом, будто я виновата, что мне пишут, а ей из-за этого приходится тащиться с письмами на край поселка.
Я протянула руку за письмом, уже не сомневаясь, что сегодня ей что-то от меня нужно. Она не заставила себя долго ждать. Взяла табурет, подсела к столу и начала крикливое и длинное объяснение. Оказалось, ей потребовалось написать жалобу на тех, кто неправильно осудил ее мужа. «Грамотные грамотную лучше поймут» — поэтому она решила рассказать свои обиды мне, чтобы я за нее написала. Тем более я учительница, а Вова ее ученик нашей школы, значит, обязана я ему помочь,
