Маленькие рассказы - Юрий Маркович Нагибин

Юрий Нагибин

Маленькие рассказы

Митя

1. Ночью

Митя был странный мальчик, с очень неудобным для него самого характером. Ему было шесть лет, когда он окончательно убедился в этом. С той поры он больше всего боялся тех всегда неожиданных и неотвратимых внутренних велений, которые порой, и совсем нередко, возникали в нем. К примеру, когда домашние шли в лес за грибами, поход срывался чуть не у самой дачи из-за Мити. На пути оказывалась песчаная яма, неведомо кем и для чего вырытая. Напрасно несчастный Митя, мгновенно учуявший опасность, убыстрял шаги, шепча про себя, подобно жене Лота, о которой он еще не имел понятия, «не оборачивайся», — веление, жестокое, неумолимое веление, уже всколыхнулось в его душе: «Ты должен вернуться и перепрыгнуть через эту яму». И в то самое время, когда другой, разумный голос твердил Мите, что яма слишком широка для прыжка, ноги уже сворачивали к яме.

Ощущение было такое, как если проглотить ледяную сосульку: внутри все тоскливо сжималось, стягивалось, леденело. Затем все меркло в одном томительном и ужасно долгом ощущении бескрылого, обреченного на неудачу прыжка. Затем не было ничего — только ушедшие вперед домашние вдруг слышали короткий, жалкий стон, останавливались, всплескивали руками: «Ох, опять этот Митя!» — и покорно спешили к месту происшествия. Но обычно этим дело не кончалось. Отлежавшись и сколупнув болячки, Митя беспечно и радостно выбегал в соскучившийся по нему сад, и вновь звучал все тот же неумолимый голос: «Ты должен повторить попытку. Ты же не перепрыгнул яму, а тебе оставалось совсем немножечко…» И все повторялось сначала. Митя глубоко, хотя и несколько односторонне, постигал окружающий мир: со стороны его «убойной» силы. Он до тонкости знал всю шкалу болей, испытываемых человеческим телом при соприкосновении со всякого рода предметами: будь то дерево, железо, земля, вода, песок, асфальт. Вопреки близорукой очевидности, Митя твердо был убежден, что нет ничего болезненнее падения в песок; тогда каждая песчинка бьет тебя отдельно. Тупой оглоушивающий удар, какой испытываешь при падении на землю, сочетается с тысячью мучительных уколов. Иной раз Мите удавалось достичь поставленной цели, тогда он преисполнялся уверенности в себе, начинал уважать жестокое упрямство своего характера. И если бы не инстинкт самосохранения, на какую-то долю секунды опережавший наиболее грозные из повелительных побуждений Мити, его скоро не стало бы в жизни. Непонятным мальчику путем защитный инстинкт уводил его от тех проверок, которые должны были неминуемо кончиться смертью.

Этот добрый защитник молчал, когда надо было, едва умея плавать, кинуться вниз головой с трехметровой кручи в коварную, омутистую Учу; вскарабкаться до самой маковки на голую, как мачта, сосну; спуститься на зонтике с балкона второго этажа на московский асфальт. Но он удержал Митю в комнате, когда, разогнав по укрытиям все население дачи, мимо их забора медленно и грозно прошествовал навстречу засаде огромный, печальный, с обломанным рогом взбесившийся бык, уже забодавший двух пастухов и подпаска. Но почему же безмолвствовал этот единственный защитник и охранитель Мити, когда он решил подвергнуть себя испытанию куда более страшному, чем единоборство с взбесившимся быком?

Акуловская дача стояла особняком, далеко от всякого жилья, посреди совершенно девственной природы, огороженная невысоким сквозным забором. Едва помеченные песком дорожки бежали сквозь заросль густых луговых трав, клумба с астрами была едва различима в плотном охвате полевых цветов: ромашки, львиного зева, колокольчиков, куриной слепоты. За желтой крокетной площадкой, ежедневно зараставшей вопреки всем усилиям дачников, раскинулось болото, с кочками, можжевеловыми кустами и затянутыми ряской крошечными озерками, где жили большие зеленые лягушки. Вскопанные весной огородные гряды к середине лета поглощались всевозможной буйной порослью, даже хозяева дачи не могли иной раз вспомнить, где они сажали редиску, морковку, лук. Дачный забор с двух сторон перерезал лес, с одной — луговину, с другой — болото, уходившее к реке. Эта часть огорожи была самой удаленной от дачи, и вот сюда-то в ночную пору погнал Митю беспощадный внутренний голос…

Дача спала мертвым сном, когда, чуть приоткрыв жалобно пискнувшую дверь террасы, Митя выскочил в незнакомо-враждебный ночной сад.

Остро и тяжело пахло ландышем и ночной фиалкой, холодная, влажная трава опутала босые ноги мальчика, едва не повалив его на землю. Митя сдержал шаг, сердце его колотилось. Он и раньше догадывался, что ночью в природе творятся странные дела, он никогда не верил в недвижность деревьев, ведь даже днем, когда природа обманывает человека, прикидываясь простой и сонной, была в них слишком большая одушевленность. И с замирающим торжеством мальчик сказал себе: «Так я и знал», увидев, что лесок подкрался к самой террасе. Там, где стояли деревья, грузнела непроглядная чернота, а в стороне, справа, холодно и странно светилась залитая лунным светом бледная ширь болота. И Митя заковылял туда, путаясь в траве, задыхаясь и тихо повизгивая от страха.

Он отчетливо слышал за собой топот многих ног. Конечно, то были Мальпас, и жених-призрак, и вся семья упырей, от дедушки до грудного младенца, которого, как камень из пращи, швыряли родичи вслед убегающей жертве. Но Митя не бежал, он сам шел навстречу опасности, и преследователям не к чему было торопиться. Митя чувствовал, что весь он как бы одеревенел, хотя голова работала ясно. Он знал: надо только достичь забора и ухватиться за него, тогда он в безопасности: забор — создание человека, а не природы, при этом молчаливом свидетеле и союзнике ночные существа не осмелятся напасть на него. Все же он расчетливо сдерживал шаг, пока до забора стало рукой подать, тогда он рванулся вперед и почти упал на влажные, теплые, мягко прогнувшиеся под тяжестью его тела деревянные брусья. И тут Митя сразу обернулся. Ночные существа шарахнулись спугнутыми тенями и схоронились в ветвях трех сросшихся корнями елочек, лишь зеленые огоньки их глаз настороженно посверкивали среди черных иголок.

Митя отдыхал, прислонясь к теплому телу забора. Ох, как же неприютно все было окрест! Круглое, перекошенное, как от флюса, злое бабье лицо луны с беззубым ртом, вздернув брови, презрительно и неприязненно глядело на землю. Но что было во сто крат хуже: болото тоже обладало лицом — огромной, плоской, бесстыжей харей. И сколько ни уговаривай себя, что это лишь тени, отмечающие разбросанные по болоту лягушечьи озерки, твое зрение отвергает эти жалкие доводы: вот длинная узкая щель рта, приплюснутый нос, глубокие глазницы…

И куда бы ни поглядел Митя — на елки, траву, кусты, просто в непроглядную