Избранные произведения. Том 5 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов
У друзей вырвался протяжный вздох.
– Хотелось бы что-нибудь подарить тебе, Газинур, – сказал Стариков. – Но что может подарить солдат? – Он порылся в своей полевой сумке и вытащил оттуда маленькую книжечку рассказов Горького. – Возьми её на память, Газинур.
Растроганный Газинур взял книжку.
– Спасибо, друг, спасибо! – пожал он Старикову руку и в наступившей темноте своими зоркими глазами прочёл: «Слава храбрым». – Это та книжка, в которой написано про Данко, про Сокола?
– Да, та самая.
– Хорошая книга…
Ощупав свои карманы, Газинур вынул алюминиевую табакерку.
– Что делать, Костя, лучшего подарка у меня нет. У нас говорят: «И верблюд – подарок, и пуговица – подарок». Была бы память о человеке.
– Спасибо! – сказал Стариков.
Он знал, что алюминий на табакерку добыт со сбитого самолёта. На крышке её концом штыка было выцарапано: «Газинур».
– Да, рассчитывал, Костя, до Берлина с тобой дойдём, – сказал Газинур протяжно, – а приходится разлучаться.
Стариков положил Гафиатуллину руку на плечо:
– Ничего, Газинур, ты без друзей не останешься.
– Это ты верно говоришь, Костя, – оживился Газинур. – На друзей я счастлив. Раньше старики говорили: «Настоящий друг может быть только один». Да вижу – не годится эта поговорка для нашего времени. Где я ни бывал, у меня везде находились друзья. И каждый меня научил чему-нибудь… Ты знаешь, Костя, ведь я впервые иду в настоящую школу. Даже как-то и не верится.
Задумавшись, Стариков расковырял землю носком сапога – показались два осколка.
– Да, – сказал Костя Стариков, ставя рядом кусочки железа, – у советского человека друзей много всюду.
– И всё же, Костя, – вздохнул Газинур, – расставаться со старыми друзьями – всё равно что от себя кусок отрывать…
Ракеты залили притихший было передний край мертвенно-бледным светом, с обеих сторон сухо затрещали пулемётные очереди. Стариков заторопился – ему пора было возвращаться. Правда, не в привычке гитлеровцев на ночь глядя начинать бой, а всё же лучше быть на месте. Кстати подошли и попутчики Газинура – человек десять.
Стариков и Газинур обнялись, поцеловались.
– Ну, родной, учись на «отлично». И обязательно возвращайся, вместе на Берлин двинем, – говорил Стариков, крепко пожимая Газинуру руку.
– Не послали бы и тебя на курсы лейтенантов. Ведь был уже такой разговор.
– Всё равно будем вместе, – и в последний раз пожав Газинуру руку, Стариков зашагал к передовой.
Газинур что-то крикнул ему, но, видя, что тот не слышит, бросился вдогонку.
– А если начнёте, Костя… я тут же подоспею… ни на что не посмотрю…
Стариков серьёзно посмотрел ему в глаза.
– Выкинь из головы эту дурь… Сейчас твоё дело – учиться. Понял? Учиться!.. Ну, будь здоров…
Газинур стоял, пока не пропала из виду удаляющаяся фигура Старикова.
– Родной он, что ли, тебе? – спросил кто-то.
– Больше, чем родной, – отозвался Газинур.
Тронулись. В темноте Газинур не мог хорошенько разглядеть своих попутчиков, он различал их по росту да по голосам. Широкоплечий боец с мягким украинским выговором, ни к кому не обращаясь, словно размышляя вслух, говорил:
– Странные времена! На войне – и вдруг посылают учиться. Вот уж не думал. В тридцать девятом году, когда я работал на шахте, меня тоже направляли на учёбу. Я отказался, не хотел бросать забой…
– А отсюда с радостью едешь? – уколол тонкий насмешливый голос.
– Типун тебе на язык! – рассердился украинец. – Меня ещё в сорок первом посылали, а в сорок втором генерал два раза вызывал, и каждый раз я упрашивал, оставляли в роте. А на этот раз и слушать не стали: приказ – и никаких разговоров.
Низкие облака закутали небо. Редкая звёздочка мелькнёт меж облаков, и тут же её затягивает. Беспрерывно сигналя, проезжали на передний край машины со снаряжением и продовольствием. Из темноты двигалась навстречу фронтовикам рота пополнения.
– Эй, нет ли кого из Донбасса? – крикнул украинец.
– А из Бугульмы?.. – спросил в свою очередь Газинур.
– Есть, твоя милая привет передавала, – ответил кто-то со смешком.
Рота прошла, но долго ещё слышался тяжёлый солдатский шаг. Из тьмы выплыла длинная автоколонна.
Все машины шли с потушенными фарами. Потом снова повстречались пехотинцы. Как ветер, пролетела легковая машина.
Часа через полтора где-то впереди залаяла собака, закричал петух.
– Слышишь, петух поёт! – схватил Газинур за руку шедшего рядом с ним украинца.
– Ну и что? – спросил тот. – Эко диво, подумаешь! Ему по уставу положено.
– С начала войны не слыхал, – прошептал Газинур, не обращая внимания на насмешливый тон своего попутчика.
– Ты, верно, из деревни? – сказал украинец.
– Из колхоза, – поправил Газинур.
Показались окраинные дома деревни.
Газинур с товарищами подошли к штабу дивизии. Во дворе толпился народ – все такие же, как и они, командированные на учёбу бойцы.
У землянок политотдела Газинур столкнулся с Соловеевым. Тому уже, видимо, было всё известно, он нисколько не удивился, увидев Газинура во втором эшелоне.
– Значит, учиться, Гафиатуллин? – сказал он радушно.
– Всё так неожиданно, товарищ парторг, – словно извинялся Газинур за свой уход с переднего края. – Сейчас самое время гнать фашистов, а меня невесть с чего послали сюда…
– Допустим, не одного тебя послали… Но ты что, возражаешь, что ли?
По тому, как произнёс Соловеев эти слова, Газинур понял, что парторг не одобряет его.
– Не то что возражаю… – смущённо оправдывался он. – Я ведь, товарищ парторг, сами знаете, молодой коммунист, ничего путного не успел ещё сделать. Товарищи могут подумать чёрт знает что…
Искорка одобрения мелькнула во взгляде парторга.
– Не беспокойся, Гафиатуллин, товарищи о тебе плохого не подумают. Командование и партия считают нужным послать тебя на учёбу. Это такой же приказ, как идти в атаку.
– Я понимаю, товарищ парторг. А всё-таки…
– Вот и хорошо, если понимаешь. Об остальном забудь. На учёбе не теряй ни минуты. Помни – время дорого.
Через час всех командированных построили в колонну и повели дальше.
Осенние ночи длинные. Когда они входили в деревню, где размещалась полковая школа, было всё ещё темно. Солдат ввели в дом, просторный двор которого был когда-то обнесён забором. Сейчас от забора остались только кое-где торчащие столбы.
В просторном двухэтажном здании прежде была школа. Теперь посредине класса возвышались в два яруса голые нары. Огарок свечи потрескивал на столике. Командир проверил бойцов по списку, отдал
