Избранные произведения. Том 5 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов
– Провалиться мне на этом месте, если вру, – лукаво сказал Газинур и уже серьёзно добавил: – Честное слово, не обманываю, Буранбай. Да ещё тальянка!
Газинур знал имя Буранбаева, старинное, трудно произносимое имя – Котлыкыям, но предпочитал называть его попросту «Буранбаем».
– Тальянка? – заволновался Буранбаев. – Вот спасибо товарищу Соловееву, вот спасибо товарищу парторгу! Я ведь с начала войны не играл. – Маленькие глаза башкира блестели, как две чёрные бусинки, на которые упал свет. – Понимаешь, по дороге на фронт услышал однажды тальянку и на полном ходу спрыгнул из вагона… Потом целый день догонял эшелон. Едва отделался нарядом, могли под суд трибунала отдать.
– Чего не бывает в молодости! Так ведь, Буранбай? – покачал головой Газинур и добавил: – Вечером в нашей землянке беседа для бойцов татар и башкир. Тебе говорили?
– Слышал… Это верно, что агитатором назначили тебя?
– Верно, – подтвердил Газинур. – Потому я и пришёл к тебе, Буранбай. Помоги-ка мне, брат.
Буранбаев даже растерялся.
– Чем же я могу помочь тебе, Газинур?..
– Своей тальянкой. – И, словно делясь с ним своей тайной, тихо спросил: – Ты умеешь на лету схватывать мотив? Если я запою незнакомую песню, сумеешь подыграть мне?
– Если ещё не совсем оглох от разрывов мин, отчего же!.. Раньше я быстро схватывал новенькое… Ну-ка, давай!
– Тогда слушай, – и Газинур вполголоса напел мелодию. Покачивая головой в такт песне, Буранбаев слушал.
– Напой-ка ещё разок, – попросил он. – Это немного напоминает баиты.
– Да, и всё же не совсем то. – Газинур снова пропел мелодию, выделяя те места, которые отличали её от баитов. – Вот этого – слышишь? – в баитах нет. Баит – он похож на сумрачную осеннюю Волгу. А мой напев – это Волга весной. В нём майский разлив, сила, радость, уверенность. Постарайся, друг, получше сыграть эти места. Чтоб до сердца дошло… И в сердце чтобы не лежало куском льда, а пело, как первый жаворонок. Постараешься?
Подавшись вперёд, Газинур заглянул в чёрные глаза Буранбаева. Вздумай Буранбаев возражать, Газинур готов был, кажется, силой вырвать у него согласие. Миномётчик усмехнулся.
– Ты, Газинур, как девушка, сгорающая от любви, вытянешь и то, чего не хотел бы сказать… – И уже другим тоном добавил: – Поручил ты мне не простое дело, но всё же я постараюсь, Газинур. – В его маленьких чёрных глазах блеснула искорка удальства уверенного в себе деревенского гармониста. – Пусть не будет больше Буранбай гармонистом, если плохо сыграю. Только принеси поскорее гармонь, надо пальцы поразмять…
Вечером в просторную землянку пулемётчиков потянулись бойцы со всего батальона. Первым с тальянкой под мышкой явился Буранбаев.
– Начинай-ка, Буранбай, песни нашей родной сторонушки, – попросил Газинур, присаживаясь на нары рядом с гармонистом.
Буранбаев прижался к гармони широким, с ямочкой подбородком и, склонив голову набок, перебрал басы. Потом взял несколько аккордов. При первых же звуках Газинур понял, какие руки взяли гармонь. Из-под загрубевших от солдатских трудов коротких, но гибких пальцев миномётчика полилась прозрачная нежная мелодия «Сакмар су».
Газинур ещё не был уверен, придут ли все приглашённые вовремя. А время у солдата очень короткое. Не протянешь, как в деревне, до зари. Но опасения Газинура оказались напрасными. Едва родные напевы долетели до землянок и блиндажей, как бойцы, многие не доужинав, стали группами стекаться в землянку, будто пчёлы на мёд. Те, кто пришли пораньше, поджав под себя ноги, устроились на застланных плащ-палатками нарах, запоздавшие расположились на корточках прямо на полу. Песни не смолкали. «Шугуры», «Зульхиджэ», «Нурия», «Прекрасны берега Белой». Кончив одну, Буранбаев начинал другую. Среди собравшихся бойцов – татар, башкир, казахов, узбеков, чувашей – было немало любителей и мастеров попеть. Положив руки друг другу на плечи, они пели под гармонь, как поют деревенские парни на покосе или в сабантуй:
Если яблоко – пусть оно будет таким,
Чтоб его разделить мы сумели на пять.
Если друг у тебя – пусть он будет таким,
Чтобы жизнь свою мог за тебя он отдать!
В дверях появлялись всё новые бойцы. Пришло несколько офицеров. Им тотчас уступили места на нарах. Увидев офицеров, Газинур порядком оробел. Солдаты – свой брат, ровня, как ни скажешь, не осудят. А офицеры… И чего пришли? Ясно, они не из тех, кто плохо владеет русским языком, а пришли сюда на звуки гармони. То же самое, должно быть, привлекло сюда и старшину Забирова – уж он-то в русском языке, как рыба в воде. Забиров кивнул ему и улыбнулся. Сегодня он совсем не такой мрачный, как в тот вечер. Засунув руки в карманы и чуть улыбаясь, старшина прислонился к стене. Вся грудь у парня в орденах и медалях. Генерал!
– Ну что же ты, разведчик, в рот воды набрал? Поддай жару, товарищ, покажи свою удаль, – обратился к старшине один из бойцов.
Старшина был не из тех, кто заставляет себя долго упрашивать.
Едет храбрый джигит на коне вдоль села,
Как на крыльях несёт его конь.
И когда он натягивает удила,
Конь играет под ним, как огонь…
– Вот спасибо, джигит! Тысячу лет живи! – похвалил тот же солдат.
Пришёл Соловеев и, поздоровавшись, сел рядом с офицерами. Буранбаев перестал играть.
– О-о, да здесь чуть не весь первый батальон! Ну как, довольны? – обнажил Соловеев в улыбке белые ровные зубы.
– Довольны! Довольны! – зашумели бойцы.
– Большое вам спасибо за гармонь, товарищ парторг, – поднявшись, сказал Буранбаев. – Это для нас прямо майский праздник.
Соловеев о чём-то пошептался с Газинуром и встал.
– Начнём, товарищи. – И он сообщил решение партбюро: ефрейтор Газинур Гафиатуллин назначен агитатором для работы среди бойцов, плохо знающих русский язык. – А сейчас, – закончил он свою короткую речь, – предоставим слово товарищу Гафиатуллину. Он расскажет вам на родном языке о славном воине Красной Армии Александре Матросове.
Газинур застенчиво откашлялся – перед такой массой народу ему ещё никогда не приходилось выступать.
– Иптэшлэр[37], – начал он по-татарски, и его лицо покраснело, – вы уже много слышали о храбром сыне русского народа Александре Матросове… Поэтому я не буду много говорить, а, если позволите, спою вам… – И он взглянул на Буранбаева.
Постепенно, как разгорается предрассветная заря, громче и громче звучала тальянка Буранбая, и так же естественно, как льются на заре лучи солнца, слился со звуком гармони задушевный сочный голос Газинура:
В девятьсот сорок третьем году,
Заснеженной зимней порой…
Старинная, знакомая с детства мелодия баитов в сочетании с
