За развилкой — дорога - Вакиф Нуруллович Нуруллин
— Допустим, — говорил Зайнетдин-абый, — а где ж Сафиулла? Ты писала, что каждую ночь он спит у нас в доме… А вот привела ты на ночлег мужика, легла при нем в постель… и Сафиуллы нет! А?!
— Да, каждую ночь… Я потому дверь не заперла, что думала, вот-вот придет Сафиулла, с ребятами заигрался, возможно… кино еще вечером в клубе показывали, всегда поздно кончается, и в клубе он, думала…
— Допустим… А чего ж все-таки одна в темном дому с чужим мужчиной осталась? Почему ж не разыскала Сафиуллу, не привела?
— Судьба моя, видно, так распорядилась, — еще сильнее плача, отвечала Хамида-апа. — Голова ревизией забита, целый день в страхе жила: этот хромоногий черт придирался, выискивал, грозил… Замучилась вконец! Конечно, нужно было разыскать Сафиуллу. Раньше всегда это делала… С тех пор как забрали тебя в армию, ни одной ноченьки не провела без Сафиуллы… А тут вот понадеялась, что сам он прибежит!
— Хамида твоя, Зайнетдин-энэм, верно говорит, — пыталась вступиться моя мама. Однако Зайнетдин-абый вежливо, но твердо попросил ее не вмешиваться в это дело, он сам, мол, разберется, что к чему, и послал маму за председателем сельского Совета.
И когда она привела председателя — пожилую, хворую женщину, — Зайнетдин-абый не только не утихомирился, а успел перерыть весь дом, разбросав вещи из сундука, словно искал чего-то; в гневе своем изорвал и растоптал ногами любимую гармонь. Он не стал слушать уговоры женщин, сказал, что разводится с Хамидой, как с неверной женой, тут же написал заявление председателю сельсовета и как пришел, так и ушел в ночь…
С тех пор никто никогда в нашем селе его не видел. Ходили слухи, что он погиб на фронте, и другое говорили: дескать, встречали его вроде бы уже после победы в Казани, с Золотой Звездой Героя на груди. Не могу точно сказать, чему тут лучше верить: жив он или нет? Одно твердо знаю: в книге о Героях Татарстана, где назван каждый из них, имени Зайнетдина Шакировича Шириязданова я не нашел.
Кто знает: может, и не погиб он, и Героем не стал. Честно и мужественно, подобно тысячам советских солдат, сражался с врагом до конца войны, затем опять вернулся к своему делу — учить ребятишек, и преподает в какой-нибудь, скорее всего сельской, школе, обзавелся семьей… Может, горько раскаивается в своей глупости, в своем безрассудстве, что из-за слепой ревности потерял любимую Хамиду. Но поздно опомнился: путы жизни связали, держат на том, другом месте, и порвать их — вместо одной будут две глупости на счету… Разве не знаем таких жизненных ситуаций? Сколько хочешь их!
И что гадать! Надо рассказывать о том, что известно…
Вернемся поэтому к тем дням…
Тогда, к вечеру, в душе казня себя и невыносимо жалея Хамиду-апа, я робко протиснулся в дверь ее дома.
Зачем? Или надеялся, что простит? Или что-то, сильнее самого меня, подталкивало: зайди, зайди…
Хамида-апа, сгорбившись, опустив голову, недвижно сидела на стуле посреди комнаты, и тот же, утренний беспорядок был вокруг.
На скрип двери она подняла голову, и я увидел ее распухшее от слез лицо, на котором глаза казались двумя слепыми темными пятнами.
Она тяжело поднялась со стула, приблизилась ко мне, глухо, с болью выговорила:
— Эх, мальчик, мальчик… где ж ты, негодник, был ночью?!
Повернула меня за плечи и вытолкнула…
Но тогда еще, как объясняла мне позже мама, Хамида-апа была в своем уме. Что-то сместилось, надломилось в ее потрясенном сознании чуть позже, и опять не последнюю роль в этом сыграл Горбоносый…
Где этот нечестивец провел остаток ночи, весь день и другую ночь, зализывая ссадины и синяки, нанесенные ему Зайнетдином-абый, — один шайтан ведает! Но после, поутру, он, как ни в чем не бывало, заявился в магазин, говоря, что должен завершить ревизию. Вот тут бедняжка Хамида-апа сделала большую ошибку… Понять-то ее можно, однако при разбирательстве любого дела фигурирует прежде всего не эмоциональная сторона, а сам факт. Здесь же «факт» выглядел так: лишь только Горбоносый с усмешечкой на губах сказал о ревизии, Хамида-апа co словами: «Вот тебе, паршивый козел!..» — запустила в него гнутым ломиком для вскрытия ящиков, который в обиходе зовут гвоздодером. Ломик, к несчастью, угодил наглецу по его хромой ноге, оставив небольшую вмятину на голени.
Будь на месте Горбоносого другой человек, хоть с какой-то совестью, поругался бы, пригрозил да ушел бы, не поднимая большого, на весь район, шума. Но Горбоносый представил все в таком свете, будто продавщица в служебное время покушалась на его, ревизора, жизнь — за то, что он строго проводил ревизию, добирался до ее должностных злоупотреблений… Он переписал имена-фамилии всех людей, которые в тот момент находились в магазине, взял у фельдшера справку о имевшихся на теле следах побоев (в том числе тех, что получил от Зайнетдина-абый) и, потребовав у перепуганной всем случившимся председательши сельсовета лошадь, помчался к себе в районный центр…
После этого оттуда приехали сотрудник милиции и три ревизора из райпотребсоюза. Милиционер провел следствие, как все было, а ревизоры считали-пересчитывали товары в магазине, изучали накладные квитанции и другие отчетные документы.
Хамида-апа, которая терзалась своим горем — потерей милого Зайнетдина, порой отвечала невпопад, путалась, а то вовсе говорила дерзости или угрюмо отмалчивалась. Но, к счастью, ревизия окончилась для нее благополучно: не только злоупотреблений — серьезных упущений отмечено не было… А вот по делу стычки с ревизором ее несколько раз вызывали в райцентр, должен был состояться суд, и люди у нас в селе поговаривали, что Хамиде-апа не избежать наказания…
Вот ото всех этих переживаний и стронулось что-то в уме Хамиды-апа. Вначале заметили, что она стала заговариваться, и взгляд ее в такие минуты делается блуждающим, не узнает никого. А потом дальше — больше… Начались приступы, во время которых Хамида-апа бормочет что-то непонятное себе под нос, бестолково размахивает руками, ходит по улицам села и громко зовет Зайнетдина: вернись, мол, муж мой, не дури, пусть расшибет громом меня, если я тебе когда-нибудь изменила… Потом жалобно запевает своим красивым, сильным и мелодичным, голосом:
Эй, Зайнетдин, не забыл ли ты,
Как яблоня наша цветет?
Эй, Зайнетдин, иль не веришь ты,
Что Хамида тебя ждет?..
В Укмасе каждому известно: запела эту песню несчастная
