Лето Лунных лебедей. Всё лучшее на «Л» - Ида Мартин
Только мне всё равно удавалось ускользнуть, придумав какую-нибудь хитрость: бежать не к водокачке, как мы делали всегда, а спрятаться под бетонной плитой электростанции или резко свернуть к низине, где росли репейники и крапива, о чём Лёха не догадался, потому что прятаться в крапиве было слишком даже для меня.
Однако спустя часа полтора интенсивного преследования я почувствовала, что начинаю уставать. Мокрая от пота голова чесалась, крапивные ожоги зудели на лодыжках, к тому же в кроссовку попали мелкие камушки и сильно натирали ногу. На крайней улице, неподалёку от дома Анны Андреевны, я остановилась, чтобы вытряхнуть их, и только присела у обочины со стороны огораживающей участки сетки, как из ближайшей боковой улицы позади меня появился Лёха. Он шёл быстро и тихо, заглядывая под каждый раскидистый куст вдоль дороги, и непрерывно оглядывался.
Мне ничего не оставалось, кроме как нырнуть под сетку и, рискуя скатиться в болотистую речку-вонючку, затаиться на её поросшем папоротниками и чистотелом берегу. Выждав пару минут после того, как Лёха прошёл мимо, я чуть ли не ползком двинулась вдоль речки к деревянному мостику: выходить на дорогу было слишком опасно, как и оставаться на одном месте. Лёха был непредсказуем и запросто мог совершить какой-нибудь обманный манёвр.
Перепачкав вдрызг футболку и шорты, я добралась до мостика и, выбравшись на него, помчалась к люцерновому полю. Выходить за периметр СНТ правилами не воспрещалось, но только в пределах прилегающих к нему территорий.
По большому счёту, если бы я спряталась среди люцерны и просидела там до истечения игрового времени, я бы могла победить, но подобный манёвр у нас назывался «крыса в норе» и был предметом осуждения и насмешек. Я крысой никогда не была, однако передохнуть на поле всё же стоило, и я решила взять небольшую паузу, чтобы придумать, как перехитрить Лёху и вернуться к тюрьме для освобождения своих.
Стараясь не слишком приминать доходящие до середины бёдра стебли, я углубилась в поле ровно настолько, чтобы легко сориентироваться, если придётся срочно возвращаться. Села в густую растительность и смогла наконец вытряхнуть камушки из кроссовки. Мышцы во всем теле приятно ныли, кровь стучала в висках, натёртая нога саднила, а крапивные укусы всё ещё зудели. Поддавшись соблазну, я растянулась на сладко пахнущей подстилке из люцерны, среди насекомых, под тёплым июльским небом. Двигаться не хотелось. Каждую минуту я призывала себя подняться, но лежать было слишком приятно. Тело словно растворялось в траве, её запахах и бескрайнем небе, где стремглав носились ласточки. Я прикрыла глаза. Не для сна – просто хотелось на мгновение слиться с этим чудесным синим полем и почувствовать себя частью огромного прекрасного мира.
И тут вдруг я поняла, что не слышу кузнечиков. И ничего не слышу. Кругом воцарилась непривычная, напряжённая тишина, как бывает перед грозой, когда всё вокруг замирает и ждёт светопреставления.
Я резко села и увидела Лёху. Он стоял с довольной усмешкой, пережёвывая травинку, метрах в десяти от меня. Белая футболка, насквозь мокрая от пота, лицо красное, на коленях бляшки крапивных ожогов, а на предплечье совсем свежая царапина.
– Лучше сдавайся, – сказал он, щурясь на солнце.
Я не ответила. Времени на разговоры не было. Пружинисто подскочив, я рванула от него не разбирая дороги. Мчалась вглубь поля, не задумываясь, сколько смогу продержаться в таком темпе. Тело двигалось само, опережая любые мысли. Люцерна хлестала по голым ногам, перепуганные кузнечики врассыпную выскакивали передо мной. Земля будто сама крутилась под кроссовками. Я неслась, словно в бреду, как бывает на пике азарта, когда ты почти зверь и на кону твоя жизнь. Ветер летел в лицо, уши заложило, губы жадно ловили обжигающий воздух, а сердце било в набат: «Спасайся, спасайся, спасайся».
И тут Лёха напрыгнул. Меня обдало жаром его дыхания, и всё закружилось. Мы повалились в траву и захлебнулись в ней, как в зелёной волне. Я попыталась извернуться и освободиться, но он уже был надо мной – ухватил за запястье, прижал к земле, навис, перехватил вторую руку, зафиксировал корпусом. Люцерна налипла на лицо. Дыхание сбилось в кашель.
Я принялась отчаянно вырываться, но Лёха был сильнее и, хотя тоже заметно подустал, уступать не собирался. Какое-то время мы боролись, словно это не игра, а древняя охота, в которой каждый вдох может стать последним. От Лёхи пахло потом, жаром, пылью и костром. Во мне всё дрожало от усталости и азартной злости. Он дышал тяжело и хрипло, а я ловила воздух раскрытым ртом.
То была секундная передышка, потому что, закусив губу, я собрала все силы и, высвободив руку, впилась ногтями ему в плечо. Лёха взвыл, но не отпустил.
Это совершенно не было похоже на наши обычные потасовки и баловство.
Мне вдруг стало нестерпимо жарко. Не от солнца и не от борьбы – жар накатил изнутри, и вместе с ним тело вдруг предательски ослабло. Должно быть, Лёха воспринял это как знак, потому что в тот же момент поцеловал меня. Это случилось так быстро, порывисто и нервно, что я не успела ни испугаться, ни подумать.
Всё исчезло – солнце, люцерна, игра, охота… Земля подо мной поплыла и закружилась. Неведомые доселе чувства и ощущения обрушились на меня, оглушив и парализовав настолько, что несколько бесконечно долгих секунд я таяла в их обезоруживающей нежности и, лишь когда в голове зашевелились некие проблески сознания, смогла с силой ущипнуть его.
Приподнявшись на руках, Лёха отстранился и посмотрел на меня в полнейшем недоумении, словно это я полезла к нему, а не он ко мне.
– Отвали, – прошипела я.
Его молчание означало, что он и сам переваривает случившееся.
Вытерев губы тыльной стороной трясущейся ладони, я поднялась. Колени тоже дрожали.
– Ну, знаешь, Варь, я всего мог от тебя ожидать, но сейчас ты меня поразила, – шуточка абсолютно в его духе, только оценить её я была не в состоянии.
– Прекрати! Это не смешно.
– Я отбивался, а ты всё бросалась и бросалась, как дикая кошка.
В глубине души я понимала, что он пытается скрыть собственное замешательство, но
