Черная рябь - Екатерина Валерьевна Шитова
Игнат застонал и обхватил голову руками.
– Как ты захмелел, Игнат! Едва на ногах стоишь! Дай-ка я помогу тебе раздеться!
Василиса принялась стягивать с мужа грязную, насквозь промокшую одежду, а потом уложила его в постель, накрыла сверху одеялом – заботливо, почти нежно.
– Пойду на кухню, налью тебе кислого молока. Мать всегда наливала отцу. Помогает от похмелья, – тихо проговорила Василиса.
Но Игнат замотал головой. Только кислого молока ему сейчас не хватало! Его до сих пор бил озноб, и он не мог согреться даже под тёплым одеялом. Василиса внимательно всмотрелась в его пылающее лицо, поднесла руку ко лбу.
– Игнат, да у тебя жар! Простудился ты, захворал!
Мужчина снова глухо застонал и прикрыл глаза от бессилия.
– Догулял на своей Красной горке и простыл! – с укором сказала Василиса, но потом добавила: – Ничего, я тебя сейчас салом разотру да на тёплую печь положу. Вмиг оправишься. Печь все болезни вытягивает.
О последнем Василиса знала не понаслышке. Она напоила Игната тёплой водой и принялась выхаживать его так, как мать не раз выхаживала её в детстве. Целую неделю Василиса заботилась о муже, днями и ночами сидела возле него. Она протирала его кожу тёплой водой, вливала в рот по каплям травяные отвары, когда ему становилось совсем худо. Игнат то спал, тяжело дыша, то метался в бреду, крича на весь дом:
– Василиса! Василиса! Не уходи!
Кого он звал? Он звал ту, которая в лесу свела его с ума своей жаркой страстью. Ту, которая околдовала его томным взглядом, окутала длинными чёрными кудрями, опутала нежными руками. Игнат звал вовсе не жену, он звал ту, другую, без которой отныне не мог жить и дышать. Но Василиса, ничего не подозревая об измене, брала мужа за руку и шептала на ухо:
– Я тебя не брошу! Я здесь, рядом. Ты же мой наречённый супруг – перед Богом и перед людьми. Куда же мне от тебя идти? Некуда! Хотела сбежать, да не вышло, не позволили. Мать кожу мою жабью в сырую землю закопала, так что никуда мне теперь от тебя не деться, Игнат. Меня к тебе будто нитками пришили.
Вытирая непрошенные горячие слёзы, Василиса затягивала песню, подбирая слова на ходу:
– Моя мать родимая —
Колыбель лесная,
Ой ты, лес дремучий, тёмный!
Ой ты, дух мой непокорный!
Ай ли, люли…
Горевала-плакала, по водицу бегала,
А вода студёная, камушки на дне.
Ой ты, речка-реченька,
Ой ты, моя душенька!
Ай ли, люли…
Я пойду на реченьку,
Белы ножки окуну,
Есть там камушек большой,
С ним уйду ко дну!
Ай ли, люли…
Ой ты, моя реченька,
Ой да ты глубокая…
Василиса знала, что Игнат не вспомнит потом ни её слов, ни тоскливых песен, а если и вспомнит, то наверняка сочтёт бредом, поэтому говорила и пела всё, что долгое время копилось в душе. И от этого ей становилось легче, будто постепенно невидимый груз падал с плеч.
Игната лихорадило целую неделю, а потом болезнь начала потихоньку отступать. Он пришёл в себя и начал понемногу есть – Василиса кормила его с ложки тёплым бульоном, поила парным молоком. С каждым днём Игнату становилось всё лучше, и вскоре он уже смог встать с постели, а когда в ноги и руки вернулась сила, он не стал засиживаться дома и пошёл на работу.
– Обождал бы ещё пару дней. Куда спешить? Не горит ведь, – сказала Василиса.
В голосе её прозвучало волнение, но Игнат не заметил этого. За те дни, пока он лежал в постели, он понял, что больше не может даже смотреть на настоящую Василису. Она ему не нужна – холодная, бесчувственная, неласковая. И забота её не нужна! Он смотрел на жену, когда она суетилась на кухне, готовя ему бульон или похлёбку, и ничего больше не чувствовал. Все былые чувства к ней испарились, в душе была пустота, с которой Игнат не хотел, не мог мириться. Жена стала ему не мила.
Он изнемогал от желания вновь увидеть ту Василису, которая с первого взгляда была похожа на его жену. Когда Игнат вспоминал ласки и поцелуи на лесной опушке, его вновь бросало в жар, к щекам приливала кровь и тело начинало дрожать. Это было изматывающее наваждение. Он заболел той другой Василисой, только от этой любовной лихорадки не спасут ни травы, ни примочки. Игнат сгорал от желания вновь увидеть загадочную девушку, но не знал, где её искать.
Несколько дней Игнат вместо работы ходил в лес, бродил между деревьями, кричал, аукал. Раз за разом он возвращался к той поляне, где впервые в жизни почувствовал себя счастливым. Но никто не откликался на его зов, и он возвращался домой злым и срывался на жене. Василиса терпеливо сносила ругань и бесконечные придирки мужа. Она видела, что Игнат переменился, стал холодным и злым. Он даже перестал делить с ней постель.
Мужчина не на шутку терзался. Ему казалось, что он сходит с ума, так хотелось ещё раз увидеть черноволосую искусительницу. Без неё он страшно тосковал, испытывал сильную, почти физическую боль. Он был расстроен как ребёнок, которого поманили игрушкой и тут же отобрали её.
И вот однажды девушка вновь появилась. Игнат возвращался с работы, понурив голову и сунув руки глубоко в карманы штанов. Он не спешил домой, пиная на ходу комья подсохшей грязи. Закатное солнце золотило рыжие кудри, ветер небрежно трепал их, бросая в разные стороны. Давно небритое лицо мужчины было бледным и печальным, будто что-то плохое случилось в его жизни, настолько плохое, что он никак не мог оправиться.
– Игнат!
Низкий женский голос прозвучал откуда-то издали, и Игнат тут же узнал, кто его зовёт. Обернувшись, он увидел свою возлюбленную, стоящую возле узкой тропки между деревьями. Сердце бешено застучало в груди, глаза заблестели, наполнились счастьем. Он же только что прошёл через то место – как мог её не заметить? Василиса, та другая прекрасная Василиса, стояла, укутавшись в цветной платок, чёрные волосы были распущены и свисали волнистыми прядями до талии. Игнат подбежал к возлюбленной, сжал её в крепких объятиях и прильнул к алым губам. Он, как жаждущий, хотел напиться ею. Страсть вспыхнула и вмиг разгорелась внутри него, превратилась в мощное пламя. Игнат торопливо
