За развилкой — дорога - Вакиф Нуруллович Нуруллин
Но разве угодишь голодным братьям! Сколько ни давай — мало; что ни скажи — у них на все один ответ: «Продажная душа, чертов подхалим, за жирный кусок да гармонь тебя купили!..»
«Ага, завидуете! — кричал я им. — Завидуете, что самим не досталось…»
А было обидно и горько.
Даже подумывал: не уйти ли от Хамиды-апа, не вернуться ли в свою семью? Но вспоминались клятва, которую дал Зайнетдину-абый, его последний прощальный возглас-предупреждение, когда он бежал занять место в строю, и утешал я себя: нет, не из-за гармони, не из-за пищи живу у Хамиды-апа — исполняю поручение учителя! Дал слово — крепись, что бы там ни было…
То ли впрямь стал я хорошо играть, то ли потому, что мальчишка, а значит — непьющий, дешевле обхожусь при застольях, но там, где кем-нибудь в селе проводится межлес[13], чаще других гармонистов стали приглашать меня.
А зовут меня — не забывают и про Хамиду-апа. Да и не отпустила бы она меня одного, опасаясь, что кто-нибудь спьяну разобьет гармонь мужа или, придравшись, обидит малолетнего гармониста… Так что тут тоже мы вдвоем! Сам-то я, признаться, не очень охоч до всех этих гулянок, скучно одному среди взрослых, и если соглашаюсь — лишь из-за того, что вкусное угощение перепадает, да из-за Хамиды-апа. Главное — из-за нее. Она любит ходить на межлес! Любит петь на людях. Их обоих, что Зайнетдина-абый, что ее, бог одарил красивыми, звучными голосами. Когда Хамида-апа начинает петь, всякий шум за столом мгновенно смолкает, и нет, наверно, такого сердца, самые тонкие, чувствительные струны которого зачарованно не отозвались бы на ее пение! Слушали ее, сам видел, что называется, не дыша, раскрыв рты… И у самого меня: играю, веду нужный мотив, а в груди тесно и горячо от песни Хамиды-апа…
— Ну, Сафиулла-энэм, — признается она мне, когда возвращаемся с межлеса, — облегчила душу, словно очистила ее песней! Тебе спасибо… Раньше Зайнетдин играл — теперь ты. Молодец, что выучился. Дай я тебя поцелую за это!
Но когда мы одни, гармонь в моих руках, Хамида-апа поет редко и не так, как в гостях. Неохотно, без настроения.
Станешь упрашивать — отмахнется:
— Без народа не могу… — Да еще добавит с грустной улыбкой: — А мы с тобой одни — не народ!
Зайнетдин-абый присылал письма часто, и в каждом писал: потерпи, Хамидочка, непременно на побывку приеду — не в этом месяце, так в следующем… И обязательно в каждом письме спрашивал про меня: исправно ли соблюдаю уговор, всякую ль ночь провожу в их доме, не пропускаю ли?
Тянулся месяц за месяцем, один год сменялся другим, и мы ждали: вот-вот распахнется дверь и войдет наш Зайнетдин! Не сегодня — завтра… А к лету сорок третьего года в письмах своих он уже писал так: считанные недели остались до встречи, скоро, совсем скоро увидимся! Хамида-апа, читая это вслух, недоверчиво, с грустной улыбкой качала головой… Я же один-два раза в месяц бегал вечером в клуб, когда приезжала кинопередвижка, показывали какой-нибудь фильм, и, сидя там, терзался: что, если в этот самый момент Зайнетдин-абый входит в калитку, и что он подумает, не встретив меня?!
Но… Правильно говорится в пословице: знал бы, где упасть, заранее соломки б подстелил! Никогда не забуду те жаркие июльские дни, когда село обдували пыльные суховейные ветры, в белом небе недвижно висело раскаленное солнце, жухла под ним трава, угнетенно обвисала листва деревьев, мелели колодцы, мелела наша речка. Мы, мальчишки, черные от загара, будто грачи, с утра до темна плескались в нагретой речной воде, удивляясь, как это взрослые могут работать на поле при таком пекле. Все живое горит без огня…
Как-то в полдень прибежал я с речки, в обычный час нашего с Хамидой-апа обеда, и увидел: возле стола, по-хозяйски развалившись, сидит чужой человек — густобровый, пучеглазый и большеухий мужчина с горбатым носом, волнистыми волосами, одетый в синюю рубашку, черные брюки, в полуботинках, начищенных до зеркального блеска. В один миг рассмотрел его до мельчайших подробностей… Не наш же, ни на кого из наших сельских не похож!
Я с порога испуганно на него смотрю — он своими выпуклыми глазами на меня уставился… Я рта не раскрываю — и он молчит. И Хамиды-апа не видно. Уходил купаться — ее дома не было, дверь я запирал своими руками. Как же этот тип оказался в нашем доме? Может, нашел ключ, который мы прячем под ступенькой крыльца? Впрочем, слышал я, что в городах есть воры, которые без ключа откроют любую дверь, и одеты бывают так что хорошо, как вот этот… ни за что не подумаешь, что вор!
— Не бойся меня, мальчик, — по-русски произнес наконец Горбоносый (так я сразу прозвал его про себя). — Тебе тетя Хамида нужна?
Когда он произнес имя Хамиды-апа, я вздохнул облегченно: значит, не вор! И, смелея, ответил:
— Кого мне тут бояться! А где Хамида-апа?
— Она ушла за водой.
Я, не сдержавшись, прыснул:
— Как это — «за водой»? Вода идет впереди, а Хамида-апа за ней — да?
Горбоносый рассмеялся:
— Ушла она, чтобы принести воду. Ты, вижу, не очень хорошо владеешь русским языком, оттого не понял… Давай тогда говорить по-татарски!
— Кто же ты будешь? Зачем пришел к нам?
— По делу приехал.
Действительно, знает татарский!
— Какое же дело у тебя в нашем селе?
— Любопытный, однако! — снова рассмеялся он. — Я ревизор, послан сюда проверить, как работает магазин… А ты кто?
Пришлось объяснить ему, что я вообще-то соседский сын, но давно живу у Хамиды-апа…
Приезжий встал со стула — и я увидел, что он заметно хромает, — подошел ко мне, протянул, как взрослому, руку:
— Оч-чень приятно! Будем друзьями. Можешь звать меня — дядя Роберт.
Много ль надо, чтоб угодить одиннадцатилетнему деревенскому мальчику?! Когда Хамида-апа вернулась от колодца с ведрами, мы с дядей Робертом разговаривали как давние знакомые. И Хамиде-апа понравилось это, заметила она с улыбкой:
— Смотри-ка, находчивый ты у меня мальчик, Сафиулла! Умеешь, оказывается, гостя занять…
После обеда Хамида-апа ушла в магазин, а дядя Роберт остался со мной.
— В дороге голову напекло, — сказал он. — Устал. Ревизию завтра начнем.
И хотя его татарский язык не
