Черная рябь - Екатерина Валерьевна Шитова
Иринушка увидела, как дочь сжала кулаки, как заходили под тонкой кожей желваки на лице. Но она не поддастся её гневу. За последние годы дикие выходки Василисы ей изрядно надоели.
– Нету больше твоей кожи! Забрала я её и в землю схоронила. Пусть сгниёт! – проговорила она.
Василисино лицо, всегда бледное и прозрачное, вдруг побагровело.
– Что? Что ты наделала? – закричала она.
– Тише, отца разбудишь! – шикнула Иринушка и прижала к губам дочери свою ладонь.
Но Василиса резким движением отбросила её руку и вцепилась тонкими пальцами в плечи матери.
– Говори, мама, где моя жабья кожа? Куда ты её закопала? Говори же! Или я с тобою больше ни единым словом не обмолвлюсь!
Взгляд Василисы был страшен, из прозрачно-голубых глаз будто летели в разные стороны огненные искры. Она вся тряслась, губы дрожали. Иринушка обхватила дочь руками, сжала её крепко в объятиях. Та затрепыхалась, будто раненая птичка, закричала во весь голос:
– Аааа! Отдай мне мою кожу, мама! Отдай! Не мучь меня!
От её крика проснулся Василий. Вбежав в светлицу и увидев рыдающую жену, которая держала бьющуюся в конвульсиях дочь, он рявкнул так, что, казалось, затряслись стены:
– А ну умолкли обе! Глупые бабы! Устроили тут шабаш! И это перед таким важным днём!
Иринушка с Василисой испуганно смолкли, прижались друг к другу. Василий всегда был добр, но уж если его что раззадорило, то вспыхнувшую ярость было сложно унять, он начинал рвать и метать, крушить всё, что попадалось ему под руку. Обе женщины знали об этом, поэтому замолчали, прижались друг к другу, замерли неподвижно.
– Василиска! А ну быстро ложись спать! Иринушка! Пошла в постель! Дуры, ой, дуры!
Василий смотрел на жену и дочь и тяжело дышал от негодования.
– Завтра свадьба! Жизнь новая у вас обеих начнётся! А вы тут удумали драться да ругаться посреди ночи! Дуры-бабы, ой, дуры!
Он схватил дочь за руку и толкнул её на лавку, потом схватил за шиворот жену и вытолкал её из комнаты.
– Спи, дочь! Чай не маленькая уже, чтобы капризы свои посередь ночи показывать! – грозно сказал он. – Мы тебя сосватали? Сосватали! Рукобитье было? Было! А если что учудишь завтра, я тебя за старика Прохора замуж отдам, он давно третью жену себе подыскивает!
После этого Василий плотно притворил дверь в светлицу, но спать не лёг, решил сам сторожить невесту. Василиса слышала его тяжёлые шаги в кухне до самого утра. Она тоже не сомкнула глаз – лежала, уткнувшись лицом в стену, и шептала отчаянно:
– Сестрица моя, прости…
Шёпот Василисы сливался с шелестом последней листвы, завываниями ветра и пронзительно-громким кваканьем озёрных жаб, которые до самого утра ждали в траве под её окном.
* * *
На утро дом невесты наполнился женщинами, стали сдвигаться столы и лавки, на печи закипели котлы с угощениями, всё вокруг было заставлено пирогами и дымящимися шаньгами. Румяные бабы, гремя посудой, шумно и весело обсуждали последние деревенские сплетни, а соседские девушки толпились в Василисиной светлице, чтобы помочь ей облачиться в свадебный наряд. Рано утром Иринушка оббегала полдеревни и позвала девок посговорчивее, чтобы те отвлекали дочь от ночных безумств и помогали ей одеваться.
Спустя несколько часов наряженную Василису, лицо которой стало таким бледным, что напоминало снежный покров, усадили в повозку, запряжённую тремя лошадьми, и повезли в соседнее село к маленькой деревянной церквушке на венчание. Девушки, сидящие рядом с невестой, хоть и не были её подружками, но смеялись и повизгивали от удовольствия. Цветные ленты в гривах лошадей развевались по ветру, бубенцы, подвязанные к пышным хвостам, весело звенели.
Казалось, что вокруг царят веселье, шум и гам. Но Василиса ничего не видела и не слышала. Она сидела в повозке с прямой спиной и с холодным, каменным лицом, будто везли её не венчать, а отпевать…
Глава 7
Таинственная незнакомка
После свадьбы жизнь потекла своим чередом. Молодую семью отселили в отдельный дом, доставшийся Игнату, единственному внуку, от усопших бабки с дедом. Домишко был старый, но всё ещё крепкий и добротный. Игнат с отцом времени зря не теряли – успели за год его подремонтировать. Василиса обрадовалась, узнав, что они будут жить своей семьёй, отдельно от свёкров, и её бледное, вечно печальное лицо наконец-то озарила улыбка.
– Как королевна заживёшь в своих собственный хоромах! – радостно шептала Иринушка, обливаясь слезами радости и обнимая дочь.
Когда приданое и другие пожитки, отданные родителями, были перевезены, Василиса ушла с головой в домашние дела. В доме было чисто, но она всё равно всё мыла и скребла по несколько раз, натирала до блеска, наводила красоту и уют вокруг себя. Да и не умела Василиса сидеть без дела, безделье наводило на неё страшную тоску.
С Игнатом они общались хорошо, муж был к ней внимателен и ласков, по-прежнему баловал её подарками. Вот только когда они ложились вдвоём в постель и Игнат начинал ластиться к Василисе, задирая горячей рукой её длинную рубашку, она вся холодела, тело становилось неподвижным, будто набитым соломой.
Василиса возненавидела ночи и всякий раз старалась задержаться на кухне подольше, нарочно выжидая, когда уже из спальни донесётся звучный храп мужа. Но иногда Игнат ловил её днём или вечером, впивался губами в её рот, принимался неистово мять груди, а потом, задрав платье, овладевал ею с глухими стонами. Василиса сжимала зубы до хруста, впивалась ногтями в плечи мужа и желала лишь одного: чтобы это закончилось и никогда больше не повторялось. Но норов молодого мужчины был пылок, он горел страстью к Василисе очень давно и теперь не мог насытиться желанной близостью с ней.
Когда Игнат засыпал, Василиса принималась плакать. Она садилась у окна и шептала сквозь слёзы:
– Ох, сестрицы, простите меня!
За окном уже мели первые метели, снег укрыл землю мягким покрывалом, крепкий лёд сковал реки и озёра. Зима была нема и глуха, она усыпила всё живое до весны, и сестрицы-жабы точно не слышали горьких Василисиных слёз.
* * *
Когда первый пыл страсти поутих, Игната стала злить холодность жены. Однажды, захмелев от выпитой чарки пива, он пожаловался двоюродному брату:
– Я к ней и так и эдак! А ей всё не то! Лежит рядом, точно бревно бездушное, глазищи свои пучит. А губы так кривит, будто я ей не муж, а насильник какой…
Брат, который был женат уже добрый десяток лет, усмехнулся от такого откровения, пригладил усы.
– А
