Лето Лунных лебедей. Всё лучшее на «Л» - Ида Мартин

Понятное дело, что сообщение моё он и не думал читать. Тогда я набрала его номер.

Ладно, пускай наедет, но я хотя бы попытаюсь образумить его.

Однако к телефону он не подошёл, хотя, по всей вероятности, звонок мой видел, потому что не прошло и пары минут, как заиграла «В небе тают облака».

Ах так! Ладно. Я почувствовала, как от гнева кровь прилила к щекам.

«Тётя Люба, здравствуйте! Это Варя. Простите, что поздно. Но у Лёши тут происходит спонтанная вечеринка. К сожалению, меня он не слушает и дискотека у них на все участки».

Написала и отправила. Тётя Люба была в Сети час назад и теперь уже могла спать.

«Ты нажалуешься моей маме и разрушишь нашу семью», – говоря это, Лёха, конечно, ёрничал, но в эту минуту я вдруг вспомнила лицо Галкиной мамы, когда я рассказывала ей про бутик нижнего белья, и всё, что за этим последовало.

А что, если тётя Люба и в самом деле прямо сейчас сорвётся со своего отдыха? И они с дядей Вовой примчатся сюда часа через два-три, и произойдёт ужасный скандал. И все переругаются, и выставят девчонок на улицу посреди ночи. И тогда я буду уже не просто неприветливой ревнивой истеричкой, а по-настоящему подлой стервой, и не только в их глазах, но и в своих собственных.

Так что, спустя пару минут сложных душевных колебаний, я удалила отправленное сообщение и отложила в сторону телефон.

Пускай сами разбираются. Мне хватает собственных волнений, и вовсе не из-за разбитой вазы. Я снова прислушалась. Если не считать газировки, то тишина. Даже муха затихла.

Немного успокоившись, я снова запустила сериал. На экране двое красивых мужчин в дорогих белых костюмах спорили, кто из них сильнее страдает из-за того, что хозяйка разбитой вазы поехала в Стамбул и не попрощалась. Однако я всё ещё прислушивалась к тому, что творится снаружи.

И тут – новый звук. Глухой, но лёгкий и близкий. Будто кто-то задел ногой лежак.

Я замерла. Турки в кадре тоже замолчали. Я нажала на паузу и встала.

Тихо заглянула в студию. Не зажигая света, прошла к окну и, отдёрнув уголок шторы, выглянула в сад. Отражение света уличного фонаря в кухонных окнах немного освещало пространство возле кухни. Отблески иллюминации с Лёхиного участка захватывали малинник и всё пространство вдоль их забора. Остальное утопало в темноте под так и не рассеявшимися с утра тучами.

В маминой спальне окно выходило на улицу. И фонарь ослеплял, так что пришлось прижаться к стеклу лбом, пытаясь разглядеть хоть что-то. Калитка вроде бы оставалась закрытой. Через забор пока никто не лез.

Я поднялась в свою комнату, включила лампу и огляделась. Никаких признаков проникновения не было и быть не могло. Но я всё равно оставила в берлоге свет. Пусть думает, что я здесь, а сама спустилась в подсвеченную одним экраном ноутбука гостиную и снова подошла к окну.

Танцы продолжались.

Музыка вдруг резко оборвалась, и тут же грянул новый трек. Ещё более громкий и вызывающий.

Dei da-dan, da-da-da

Dei da-dan da

Arsch der Welt

И тут вдруг я поняла, что всё это идеально для Гены.

Шум – лучшее прикрытие. Никто не услышит, если кто-то ломится через забор. Или открывает калитку. А если я буду звать на помощь, находясь в доме, тем более никто не услышит.

Ладони вспотели. Я машинально шагнула от окна и задёрнула штору.

Даже если я перестраховываюсь, даже если он действительно уехал с друзьями, я должна была предусмотреть любые варианты развития событий. И предпочитала заранее продумать свои действия так, чтобы он не смог застать меня врасплох.

Решив, что, оставаясь в доме, я сама загоняю себя в ловушку, я снова запустила сериал и, вооружившись «Рейдом» и топором, тихо выбралась из дома, заперев его на ключ.

Замирая на каждом шагу, я вышла на крыльцо и осмотрелась. Казалось, с тех пор как я закрылась в доме, ничего не изменилось, кроме наступившей темноты.

Нужно было найти место, откуда виден подход к крыльцу и где можно просидеть до тех пор, пока не начнёт светать.

Малинник за домом, дровница за кухней, сарай с лопатами, кусты смородины… Наконец взгляд остановился на старом деревянном уличном столике в конце участка. Над ним – густая крона яблони. Под столом – плотная тень, кусты по бокам и метров десять до Лёхиного участка. Если что, успею смотаться. Хотя теперь просить Лёхиной защиты я не намеревалась даже под угрозой страшных Гениных пыток.

Столик был старый, деревянный, с облупившейся краской и чуть покосившимися ножками.

Раньше папа любил пить за ним чай, но после того, как он перестал ездить на дачу, мы с мамой к нему почти не подходили. Столик, как и лавочки по обеим сторонам, утопал в листве окружавших его кустов шиповника и жасмина.

Я опустилась на край лавочки и выложила перед собой «Рейд» и топор. Сквозь ветки здесь почти не просматривалось небо, но зато отлично были видны белые квадратики дорожной плитки, ведущей к крыльцу. Так что, если кому-то вздумается приблизиться к дому со стороны входа, я точно увижу.

Сад дышал ночью, а звучал голосом гнусавой певички и ритмами латино.

Сцепив пальцы на коленях, я подумала, что, если просижу так до рассвета, то это будет победа, о которой я никому никогда не расскажу, но точно запомню навсегда.

Неожиданно прямо напротив, в плотной темноте кустов, ярким жёлтым огоньком вспыхнуло пламя зажигалки.

Секунда – и всполох выхватил из темноты кустов очертания мужской фигуры. Сердце подскочило, разом запульсировав в горле, ушах и висках. Я онемела, и рука сама дёрнулась к «Рейду».

– Только не брызгай! – Лёха в одну секунду подскочил и, воспользовавшись моей растерянностью, перехватил руку с баллончиком.

– Ты? – Я не могла поверить, что это мне не снится. – Что ты здесь делаешь?

– Просто, – он отставил «Рейд» в сторону и присел.

Меня окутало облако табачного дыма.

– А ты что здесь делаешь?

– Вообще-то, это мой участок.

– Ну понятно, – он взял топор, покрутил в руках и положил обратно.

Лёхиного лица видеть я не могла, но не сомневалась, что в этот момент его губы расплылись в издевательской усмешке.

– А если бы я его в тебя кинула?

– Ну с твоей меткостью я спокоен.

– Нет, правда, ты очень сильно рисковал.

– Я знаю. Риск – моё второе имя.

– А первое, наверное, предатель?

– Нет. Первое – Лёша.

– Как-как? Алёша? – То был сарказм восьмидесятого уровня,