Лето Лунных лебедей. Всё лучшее на «Л» - Ида Мартин
Играла музыка. Лёхин безумный плей-лист – смесь рэпа, панка и тяжёлого рока. Меня так и подмывало переключить его на что-то более лиричное, но я была гостем и не имела права устанавливать свои порядки. Могла только попросить, а это означало бы, что проиграю молчанку.
Картина, которую я рисовала, называлась «Ромашковое поле», но с тем же успехом её могли назвать «Васильковое поле» или «Поле со злаковыми колосками», потому что на ней все цветы были вперемешку. Но без пестроты и безумия красок. Только нежные оттенки предзакатного неба. Очень красивый пейзаж.
С полноценным рисованием раскрашивание не имело ничего общего, но именно это мне в нём и нравилось: спокойствие и гарантированный результат.
Творческая часть меня не стремилась к воплощению образов, взятых из головы, или, выражаясь маминым языком, сублимированию эмоциональных переживаний.
Не сомневаясь в своих силах и не испытывая мук созидания, я получала удовольствие, представляя, как наполняю дыханием жизни то, что бессмысленно, бесцветно и мертво. А гарантия идеального результата и ощущение контроля позволяли уноситься в мыслях сколь угодно далеко. Откуда, собственно, меня и вырвал неожиданный телефонный звонок.
Я торопливо схватила телефон, сначала собиралась сбросить вызов, но стало совестно.
– Варенька, привет! – мило заворковал Дима. – Как ты там поживаешь? Что-то ни ответа ни привета от тебя. Вижу, что читаешь мои сообщения, но почему-то не отвечаешь. У тебя всё хорошо? Я волнуюсь. Сегодня утром даже забежал к твоему папе, но не застал.
– Привет, – тихо буркнула я, опасаясь разбудить Лёху. – Всё нормально. Прости, что не отвечала. Было много дел. Э… по саду. Сливу пересаживали, морковь пололи, поливали огород, малину собирали.
Я огляделась по сторонам, прикидывая, какие вообще работы по саду существуют.
– Бедная, – Дима тяжело вздохнул. – А я вот вчера к ортопеду ходил. Мне диагностировали сколиоз и межпозвонковую грыжу. Бабушка сказала, на море нужно, так что, наверное, в августе поедем. Ну, я там тебе написал. Очень боюсь, что мы уедем до того, как ты вернёшься, и теперь до самого сентября не увидимся.
– Очень жаль, – единственное, что пришло мне на ум ответить.
Если бы не обстоятельства и неловкая обстановка, в которой я находилась, то можно было бы расставить точки над «и» прямо сейчас, но выяснять отношения в чужом дворе, при Лёхе, пускай и спящем, было некрасиво. Потому что Дима сразу начнёт давить на жалость, и мне придётся твёрдо и, возможно, резко сказать нет.
– Ты не хочешь со мной разговаривать? – В кои-то веки Дима проявил потрясающую прозорливость. – Или плохо себя чувствуешь?
– Очень жарко. И мама рядом спит. Так что поговорить не получится.
– Эх, ладно. А давай я буду тебе что-нибудь рассказывать, а ты просто слушать?
– Нет. Прости. – Я сбросила вызов, но едва успела отложить телефон, как с качалки раздался Лёхин голос:
– И с кем это ты так не хотела разговаривать?
– Неважно, – я отмахнулась. – Московский приятель.
– Что за приятель?
– Дима Шадрин.
– Шадрин? Тот самый, который сох по тебе с пятого класса? – Лёха привстал. – Ханурик такой?
– Он не ханурик. У него сколиоз. Ты его помнишь?
– Я почти всех твоих одноклассников помню.
– Ну ты даёшь, ты же приезжал ко мне в седьмом или восьмом классе.
– У меня память хорошая. Так чего Дима Шадрин?
– Блин, Лёш, – я убрала картину с колен. – Ты вообще в курсе, что ты проиграл и тебе полоть морковь?
– Ни фига. Это тебе позвонил Дима Шадрин, и ты говорила с ним. Так чего он? Школа уже вроде закончилась.
– Спрашивал, когда я возвращаюсь в Москву.
– Да ладно? – Лёха провёл рукой по волосам. – Ты встречаешься с Димой Шадриным? Серьёзно? Варь, почему с ним?
– А тебе какая разница, с кем я встречаюсь?
– У тебя было столько вариантов. По тебе все парни в твоём классе убивались, а ты выбрала Диму Шадрина?
– Отстань!
– Я просто немного в афиге. И чё Дима Шадрин думает про Гену? Как планирует решать этот вопрос?
– Он не знает.
– Как так? Он же твой парень.
– Прошу, давай не будем об этом, – я встала.
– Ты куда?
– Полоть!
Однако едва я определилась с грядкой, где вроде бы росла морковь, и, присев на корточки, стала осторожно выдёргивать мелкие, не похожие на морковную ботву ростки, как Лёха нарисовался у меня за спиной:
– И что у вас было с Димой Шадриным?
Я резко обернулась. Он стоял надо мной, жуя огурец и щурясь на солнце. Волосы взлохмачены, на лице красный след после сна.
– Чего прицепился? Всё что надо, то и было. Отвали. – Я вернулась к своему занятию.
– Бли-и-ин! Ну почему? Выбрала хотя бы того… Как там был у вас… Белкин? Белов? Беляков?
– Белянин.
– Во! Белянин. Он вообще нормальный такой. Крепкий и борзый.
Белянин действительно одно время ко мне приставал, потому Лёха тогда и приехал в школу, что я рассказывала, что не знаю, куда деться от этого Белянина. Но я его не просила, он сам. Я тогда очень испугалась, что они драться будут. Это был как раз тот период, когда тётя Люба рассказывала о его похождениях с Тифоном. Но, к счастью, всё обошлось. Лёха с Беляниным просто поболтал, и тот отстал и потом всё время передавал Лёхе приветы. Лёха умел производить впечатление не только на девчонок.
– Если ты сейчас же не прекратишь, – я поднялась и повернулась к нему, – я потребую рассказать, кто такая Ася и для чего ты ходишь к ней каждую ночь.
Лёха перестал жевать, и его лицо приобрело характерное выражение, когда он срочно подбирал анекдот, чтобы красиво уйти от ответа.
– Ну вот и всё, – отрезала я. – Иди учи уроки.
– Слуша-а-ай. – Он снова активно задвигал челюстями и проглотил огурец. – А поехали сегодня ночью на узкоколейку? Искупаемся, звёзды посчитаем, может, поймаем по одной?
– Ещё не сезон для звёзд.
– Всё равно падают, я сам видел.
– И что, тебе никуда не нужно будет уходить?
– Не-а, – он помотал головой. – Возьмём бутылку сангрии, фрукты и будем сидеть там, как на испанском курорте.
Лёха слово в слово повторил мою детскую фантазию об узкоколейном мосте. Тогда я даже не пробовала сангрию, но от мамы знала, что она очень вкусная.
Несколько раз мы приезжали на тот мост на велосипедах. По сути, эта железобетонная конструкция уже давно не была мостом. Она стояла над глубокой и холодной проточной речкой посреди дикого поля, и к ней не вела ни одна подъездная дорога.
Мост был невысокий и ещё не сильно разрушенный, с него
