Только дальний свет фар - Илья Мамаев-Найлз
У нее был еще один суицидальный эпизод. Она теперь называла это так же, как ее психологиня с горячей линии клиники при СПбГУ. Что-то в этом стерильном языке создавало ощущение, будто в жизни нет ничего непонятного и неподвластного. Безоценочные суждения. Практики ДБТ. Саморегуляция. Когда у Киры появлялись суицидальные мысли, она совала голову в ледяную озерную воду. Навык «ТРУД». Или старалась переключиться и на чем-то сгиперфокусироваться. Ее лента в соцсетях состояла из рыбаков, работников национальных парков и пловцов на каноэ с кошками и собаками, рассказывавших занимательные факты о реках. Но боль не проходила. Это не мысли приводили ее к другим мыслям. Само строение мозга. Химия тела.
Кира нашла переписку с терапевтом и написала, что благодарна за все, что та сделала. Терапевт сразу ее набрала.
— Это не работает, — сказала Кира. — Я больше не хочу. Я просто хочу, чтобы все кончилось.
— Кира, где вы сейчас находитесь?
— Там же.
— Это где?
— Я не знаю. Я иду. Мое местоположение меняется.
— Куда вы идете?
— Это мне предстоит узнать.
— Кира, мне кажется, вы не в безопасности. Нам нужно вызвать скорую.
— И что они сделают? Заберут меня в больницу? Я только оттуда!
— Вас отвезут в другую больницу и окажут необходимую помощь.
— Они перестали принимать кровь. Я как-то ее сдавала. В городе была страшная авария. По всем радиостанциям рассказывали. Им была нужна моя группа крови, и вот я пришла, и мне дали сладкий чай и печенье. Я бы и сейчас сдала кровь за чай и печенье, но лучше за деньги. Но они не принимают ни так, ни так.
— Беременные вроде не могут становиться донорами.
— Серьезно?
— Думаю, да.
— Зашибись. Просто зашибись.
— Кира, где вы сейчас находитесь?
— Да все так же гуляю. Или что, это тоже уже нельзя?
— Кира…
— Все эта боль. Она никуда не уйдет. Понимаете? Я так от нее устала. Я больше не могу, я просто больше не могу.
— И вы хотите сделать так, чтобы она кончилась?
— Да! Я просто кончусь, и все кончится.
— А почему вы решили, что это поможет?
— Что? Вот это сейчас вообще не помогает.
— Кира, послушайте, нет никаких доказательств, что страдания кончатся после смерти. Понимаете? Никаких.
Ох. Кира остановилась. Телефон жарко лип к щеке. Было тихо. Вокруг солнце обжигало советские дома. На втоптанной в песок траве валялись обертки от шоколадных батончиков и мороженого. Иногда проезжала машина. Не прямо перед Кирой. Где-то вдалеке. Не две, не три. Всегда одна машина. Мотор громыхал, потом снова наступала тишина. Кира пнула фантик. Тот даже не оторвался от земли. Ветра не было.
Под карнизом серого двухэтажного дома неслись красные кирпичные волны. Кира поднялась по лестнице и зашла в салон красоты. Ольга уже ждала ее возле парикмахерского кресла. Это была женщина за пятьдесят, которая выглядела на пятьдесят во всем, кроме глаз — те были как у девочки, которой просто довелось повидать разного. Ольга провела пальцами между Кириных кудрей, которые почти доходили до копчика.
— Какие красивые. И цвет естественный?
— Да.
— Повезло вам. Большинство о таких могут только мечтать.
— Я знаю, я знаю.
— А почему решили срезать, если не секрет?
— Просто нужны деньги.
— Чаю хотите?
— Давайте.
Кира пересказала парикмахерше свои последние несколько месяцев. Ольга слушала, охала и заваривала новые чайные пакетики. Что-то треснуло в ней, пока Кира говорила, и она протерла глаза пальцами. Дала Кире салфетку. Кира не поняла зачем, а потом потрогала лицо, и оно было влажным, теплым и соленым. Они посидели еще немного, потом перешли на парикмахерское кресло.
В детстве ее стригла Тамара. Она доставала табуретку из-под кухонного стола, ставила ее на вздувшийся линолеум, а сам стол задвигала в коридор. Кухня была крохотная. Они никогда не ели за столом вместе, потому что три человека там не помещались. Мама брала ее волосы и состригала кончики. От нее пахло луком и сырой немытой картошкой. Мама не любила и не умела готовить, но кто-то должен был это делать. Когда она резала морковь или огурец, квартира агрессивно щелкала лезвием ножа по деревянной доске, и никто не разговаривал. Кира боялась, что стричь она будет так же. Мама мяла кудри крупными пальцами, как кошачье ушко. Волосами Кира пошла в папу. Мама стригла аккуратно и легко, и пол потом был в мелких кудряшках. Она смахивала их веником в совок и бросала в мусорку. Тамара никогда не была нежнее, чем в эти несколько минут.
Ольга делала и продавала парики. Самые разные. От дешевых коротких до очень качественных и редких, которые можно было продать как элитные, и их покупали обеспеченные женщины и даже некоторые знаменитости.
— Чаще, конечно, детские волосы беру. Они самые хорошие.
— Детей стригут на парики?
— Да.
Интересно, почему Тамара никогда ей этого не предлагала. Они могли бы жить месяц или два на деньги с ее волос. Могли купить новый телевизор или собрать ее в школу. Они не были нищими, но редко могли позволить себе то, что хотели. Может, Тамара просто не знала, что так делают, а может, эти черные кудри действительно имели для нее особое значение. Если бы она продала их, даже не сами волосы, а то, что они для нее значили, она бы понятия не имела, как дальше жить в этом мире, где ничего не имеет сакральной ценности.
— Уверены, да? — спросила Ольга, и Кира кивнула.
Ольга стянула волосы резинкой, взяла ножницы, поднесла к хвосту и срезала его. Кто-то купит волосы Киры. Какая-то совершенно другая женщина, которая увидит эти кудри, захочет залезть под них, сделать их частью себя. Может, у нее будет рак или алопеция. Эта женщина — она будет исчезать, и парик станет ее способом заставить других поверить в то, что она не исчезает, а просто стала кем-то другим. Как все это странно.
— Готово, — сказала Ольга.
— А можете срезать полностью?
— Уже и так коротко. Я не смогу использовать такие короткие волосы.
— Я знаю. Ничего.
Ольга взяла из-под зеркала машинку и побрила Киру под сантиметр. Кира покрутила головой. Была забавная легкость в движениях, и она улыбнулась. Кира постукивала себя по затылку. Короткие волосы были упругими, и ладонь отпрыгивала.
— Прикольно, — говорила Кира. — Прикольно.
— Как ощущения?
— Пока не
