Только дальний свет фар - Илья Мамаев-Найлз
На следующий день она заново скачала приложение и снова играла, но не затем, чтобы выиграть, а чтобы просто убить время.
Вот почему заключенные делают засечки на стенах тюремной камеры. Числа перестали складываться в голове, как раньше. Они складывались во что-то неправильное. Ян сбился со счета, сколько дней он уже здесь провел. Он не знал число. Не знал месяц. Еще помнил год, но и по поводу него уже были сомнения. Одно было понятно: сезон баклажанов кончился.
Неделю-другую почти ничего не делали. Хозяин говорил, что скоро они займутся ремонтом кухни, но материалы подорожали, и духового шкафа, который он приметил, временно не было на складе. Так что пока они просто сидели сутками в рабочем доме.
Мужики часто говорили о своей жизни до фермы, но это не была реальная жизнь. Это не было что-то, что можно найти в навигаторе и куда можно проложить маршрут. Того, о чем они говорили, больше не существовало, и по их голосам чувствовалось, что мужики и сами не знают, существовало ли оно когда-нибудь вообще. Между ними была дистанция, и она казалась непроницаемой даже здесь, в центре всего. Мамай как-то раз сказал, что их жизнь теперь тут, на ферме, и Яну казалось, что он прав.
Как-то ночью Ян встал сходить в туалет, но перехотел и пошел на улицу покурить, открыл дверь, и его ослепили люстры и мраморный пол. Вдалеке тянулся кухонный стол, а за ним стоял холодильник с выемкой для стаканов, чтобы набрать воды или льда.
Ян шагнул внутрь. Что-то знакомое было во всем этом. Он уже здесь бывал. Через несколько шагов он вспомнил, что это загородная резиденция какого-то арабского принца. Она не была вся в золоте, как можно было предположить и как предполагал Ян. Нет, это скорее походило на дорогую виллу, обставленную со вкусом.
Ян жал на кнопку холодильника, чтобы в ладони полилась холодная вода, но дымящей струей понесся красный кипяток, и Ян теперь не мог двигаться и стоял, глядя на горящие ладони, пока не приехал принц. Ян понял тогда, что он здесь не просто так, а является кем-то вроде советника. Кем-то между советником и заключенным. Принц был как из сказки и общался так, что было понятно: он и сам в курсе своей сказочности. Между ним и Яном было напряжение, как если бы они играли в бильярд и на кону стояли жизни миллионов людей. Точно, в прошлый раз они играли в бильярд. Принц вел с кем-то войну, и Ян был против нее, и именно поэтому он был там.
Принц со своим помощником в деловом костюме, но уже без галстука и с расстегнутой верхней пуговицей на рубашке, проходя мимо Яна, заметили его и улыбнулись, мол, точно-точно, сейчас-сейчас.
— Итак? — спросил принц, все еще улыбаясь. — Что вы хотели сказать?
Ян понятия не имел, о чем он, но у него было предчувствие. Не предчувствие чего-то конкретного, а просто предчувствие.
— Это все хуевая затея, — сказал Ян, и ему стало неловко, что он ругается, когда все такие серьезные, цивилизованные, сказочные. — Вы убиваете людей. Вы уничтожаете жизнь.
Принц с помощником переглянулись. Они все так же улыбались. Слова Яна не причинили им дискомфорта. Ян осознал, что он не то чтобы советник. Больше как шут.
— Что-нибудь еще? — спросил принц.
С потолка выехал экран с картой боевых действий. Принц ждал ответа, а Ян только и думал о том, что принц относится к нему по-особенному. Было приятно, ценно, что он встречается с ним здесь, в своей загородной резиденции, а не где-то еще. Это как будто придавало жизни Яна значение.
— Наши действия…
— Наши? — Принц изменился в лице. — Наши? Наши? — В его глазах было разочарование.
Ян был нужен принцу по определенной причине, которая до этого ускользала от него, а тут вдруг стала очевидной. Задачей Яна было только говорить, что он против принца и всего, что он делает. Только это. Когда Ян сказал «наши», принц воспринял это так, будто Ян сказал, что он на его стороне. На секунду Ян и сам так подумал.
Все скомкалось и погасло, и Ян очнулся, ощущая свое моральное поражение. Как колодец в груди, в котором нет воды и нет дна. Мужики что-то обсуждали приглушенным басом, а Ян сел возле окна и глядел на поле, надеясь, что если он не станет смотреть на остальных, не станет говорить с ними, то не будет для них существовать. Они не смогут увидеть его. Тогда никто не узнает, кто он на самом деле. Что внутри себя он иногда оправдывает самые ужасные вещи. Он не произносил это даже беззвучным внутренним голосом, но его сердце считало, что может быть нормальным убивать людей. Испепелять города. Опустошать. От этого и само сердце пустело. Не знало, для чего тогда биться. Ян расчесывал ладони в кровь, покачиваясь возле стенки.
— Кофе, — сказал он. — Кофе. Кофе.
Мамай принес стопку, и Ян проглотил ее залпом. Минуту-другую спустя все наладилось. Ему больше не было стыдно за свои сны.
К окошку регистратуры стояла очередь из нескольких человек. Бабушка впереди кашляла и не снимала зимнюю куртку, и Кира потела, смотря ей в спину.
— Слушаю.
— Здрасте, — сказала Кира. — Я на сдачу крови.
Девушка в окошке не понимала. Она повторяла номер какого-то кабинета, в котором Кире сделают анализ.
— Я не на анализ. Я на сдачу. У вас можно сдать кровь?
— Донорство, что ли?
— Да. Только за деньги.
— У нас нет. В Петрозаводске принимают.
— Блин, как так-то? Совсем нет?
— Раньше было, теперь нет.
Деньги, которые прислала Тамара, кончились неделю назад. В фургоне еще оставалась пара пачек гречи и кускуса, но так уж вышло, что Кира совсем не хотела крупы. Она прочитала, что за кровь могут заплатить аж пять тысяч рублей, и уже чувствовала красную бумажку в руке, и это ощущение было реальнее, чем работница регистратуры. Никто этого не понимал. Как так выходило, что никто этого не понимал?
— Это прекрасно, — сказала она, находя что-то забавное в том, как девушка собрала волосы на макушке. — Просто прекрасно.
Она снова очутилась на улице и пошла быстро, иногда прихрамывая, как на каблуках, хоть и была
