Черная рябь - Екатерина Валерьевна Шитова
* * *
Матрёна рассматривала своё отражение в маленьком зеркальце. Бледные щёки, чёрные глаза, пухлые, алые губы. Она, несомненно, была красива, но никогда не обращала внимания на свою внешность, у неё даже в мыслях не было, чтобы гордиться тем, чем Бог наделил её при рождении. Она не кичилась своей красотой.
Пока Матрёна ходила в девках, парни бегали за ней, но ей казалось, что парням нет особой разницы, за кем бегать – им бы только пощупать мягкую грудь да погладить крутые девичьи бёдра. Потом Матрёну выдали замуж, и ей совсем стало плевать на свою красоту. Порой она даже злилась на себя. Не красота ли сгубила её? Может, если бы была она кривая да косая, Кощей бы и не глянул в её сторону? Что касается Тихона, он её полюбил вовсе не за красоту. Между ними была особая связь, их души словно были родными друг другу. У Матрёны никогда такого ни с кем прежде не было.
А теперь на что ей эта красота? Она стала ведьмой, её участь – жить у Большой горы до конца своих дней и ведьмачить. Матрёна убрала зеркальце и тяжело вздохнула.
– Всё к лучшему! – попыталась она успокоить себя.
Но всё-таки в глубине души ей было жаль себя. Она перевела взгляд на Упыриху. Лицо старухи было сплошь перерыто глубокими морщинами, кожа обвисла дряблыми складками, брови торчали в разные стороны седыми пучками, редкие волосы на голове были спутаны колтунами. Она сидела на лавке и, сгорбившись, смешивала травы для зелья. Сложно было представить, что эта старая ведьма когда-то тоже была молодой. Была ли она красивой?
Заметив, что Иван и Стёпушка одеваются, Матрёна подошла к ним и вдруг расплакалась. Упыриха подняла голову и внимательно посмотрела на неё.
– Мамочка, ты чего? – тут же всхлипнул Стёпушка, которого всегда сильно ранили слёзы матери.
– Случилось что? – спросил Иван, серьёзно насупившись.
Сыновья замерли у порога с растерянными лицами. Матрёна смотрела на них и удивлялась – совсем большие выросли её мальчики. Когда успели? Ведь недавно она качала их на руках, убаюкивала по очереди то одного, то второго…
– Ничего не случилось, милые мои! Всё в порядке! Идите, отправляйтесь! Я просто удивилась, какие вы у меня оба стали взрослые! Почти мужчины!
Мальчики заулыбались, раскраснелись и вышли из избушки с гордым видом. От материнской похвалы у детей вырастают крылья.
– Мы сегодня зайцев на всю зиму запасём, вот увидишь! – крикнул Иван, и Матрёна улыбнулась, кивнула и помахала сыновьям на прощание.
Прикрыв дверь, она снова зарыдала, прижимая ладони к лицу.
– Ну! Выдумала реветь! Будто в последний раз их видишь! Они живы и здоровы, чего ещё тебе надо? – недовольно буркнула Упыриха.
Доварив зелье, она обернулась к Матрёне и строго спросила:
– Готова?
– Готова, – прошептала Матрёна.
– Тогда надевай рубаху и садись на лавку.
Матрёна натянула на себя длинную чёрную рубаху и замерла в нерешительности.
– Бабушка Упыриха, ты уверена, что всё получится?
Старуха кивнула и указала рукой на место рядом с собой.
– А ты точно сумеешь его одолеть? Сыновей моих точно не тронешь? – снова спросила Матрёна.
Старуха взглянула на неё строго и сказала:
– Верь мне, Матрёна.
Матрёна подошла к ней и села на лавку.
– Я верю, – прошептала она и закрыла глаза.
Упыриха задёрнула плотную занавеску на окне, зажгла лучину и запела:
– Ох, как девица, ох, как красная,
В путь-дороженьку собирается
Высока гора да густы леса,
Холодна вода в бурной реченьке.
Не пройти тебе, не проехать здесь,
Ты погибель здесь обретёшь свою,
Только девица не испугалася,
Превратилася в белу птиченьку.
Полетела та бела птиченька
Чрез леса, поля, чрез болотушки.
Прилетела та бела птиченька
В те края, где спит её силушка.
Перейди ко мне, сила-силушка,
Ты пронзи меня своим пламенем.
Стану я всесильной и каменной,
Стану я собой, не испугаюся…
Песня лилась и лилась, и вот уже Матрёне стало казаться, что нет у неё ни истока, ни конца, а есть лишь бесконечное круговое течение. Ведьма, не прекращая петь, дала ей испить горького зелья, и тут же тело Матрёны стало лёгким, как пух. Ей показалось, что она может легко полететь по воздуху, как та самая птиченька, о которой пела Упыриха. Голова кружилась, как в хмельном дурмане, и вскоре Матрёна окончательно потеряла связь с реальностью. Ничего не было, лишь она и легкость бытия, которую ей подарила ведьма.
А потом Матрёну будто что-то ударило в грудь, и удар этот был такой мощный, что она отлетела к стене и задохнулась. Перед глазами её всё помутилось, поплыло. Последнее, что она увидела – саму себя, неподвижно сидящую на лавке. Это было странно и пугающе. Матрёна будто видела себя со стороны, но как такое было возможно – этого она понять не могла. Видение было коротким и стремительным, и уже в следующую секунду она потеряла сознание.
* * *
Очнувшись, Матрёна какое-то время лежала на боку, пытаясь свыкнуться с новыми ощущениями. Всё тело болело, в особенности спина. Собравшись с духом, Матрёна открыла глаза. Избушку наполняли ранние зимние сумерки. Мальчиков ещё не было, но скоро они должны вернуться. Встав на колени, Матрёна попыталась подняться на ноги, но у неё ничего не вышло. Ноги стали такими слабыми, что отказывались её держать. Матрёна всхлипнула от бессилия, и тут дверь скрипнула, и в избушку вошли её сыновья – весёлые и румяные. Увидев её, сидящую на полу, мальчики подбежали к ней, подхватили под руки и ловко усадили на лавку.
– Иван! Стёпушка! Мальчики мои любимые, спасибо вам! – воскликнула Матрёна.
Мальчики удивлённо посмотрели на Матрёну, и Иван ответил:
– Да что ты, бабушка Упыриха! Нам не сложно помочь! Будь аккуратнее в следующий раз, не падай!
Бабушка Упыриха… Матрёна больше не слышала ничего из того, что говорят сыновья, в её голове звучали лишь эти слова – бабушка Упыриха. Бабушка. Упыриха.
Теперь бабушка Упыриха – это она. Она по своей воле решилась поменяться телами с ведьмой. Не навсегда – только на время, пока Упыриха не расправится с Кощеем. Вот только как прожить хоть несколько дней в этом чужом, дряхлом теле? Матрёна достала из кармана припрятанное зеркальце и дрожащей рукой поднесла его к лицу. Из зеркальца на неё взглянула старуха, сгорбленная и измученная.
Матрёна уставилась в стену
