За развилкой — дорога - Вакиф Нуруллович Нуруллин
Вот тебе и вкусная лапша, пуховая перина!..
И хоть никогда еще в своей жизни не делал я сразу столько дел — решил, что как-нибудь справлюсь. Выхода-то нет! Сначала быстренько схожу за водой и подмету двор, потом, перекусив, помчусь в школу. А хлевом и дровами займусь после уроков. Поиграть с друзьями, конечно, не придется, ведь, помимо всего, надо школьные домашние задания выполнить… Да уж ладно, потерпим!
Зато и жинги останется довольна, и школу не придется бросить! Как говорится, сразу двух зайцев убью.
Однако легко придумывать, а тяжелее делать…
Пока я наполнял флягу, черпая ведром из реки, пока, упираясь, тащил ее на тележке к дому — да упала она у меня на колдобине, разлилась, пришлось возвращаться, снова наполнять, — часа два прошло.
И все же я надеялся хоть с опозданием, но непременно в школу попасть. Вчера-то — из-за проводов мамы, из-за своего переселения — тоже не был на уроках.
Но где там! С ног до головы облитый водой, в мокрой одежде и вспотевший, лишь только подкатил я тележку к воротам, жинги выбежала навстречу с руганью: дескать, тебя не за водой, за смертью посылать, задумал, негодник, на нервах поиграть, шлялся, поди, где-нибудь со своими дружками… Распалилась в крике — не подступись! А разве я не старался? Легко ль такую флягу, неподъемную, как бочка, на громоздкой, словно тарантас, тележке в гору затаскивать, везти потом по мерзлой, в рытвинах да кочках дороге?! Посмотрела б на это мама…
И я уж не стал даже заикаться о школьной учебе. Быстро поел и пошел мести двор.
Вскоре жинги отправилась на работу, а я, вздохнув, принялся складывать дрова, затем чистил хлев. Когда полностью справился с порученными мне обязанностями — всех ребят отпустили уже из школы. Фарзетдин и Минниахмет условленным свистом вызвали меня на улицу, и мы побежали на колхозный ток. Снега нет — на санках не покатаешься, в чижа играть холодно, а на току, где вороха соломы, беспрерывно стучит молотилка — хорошо! Мы ныряли в эту солому, прятались в ней, искали друг дружку; помогали женщинам гонять лошадей, вертевших привод молотилки; подменили возчиков — сами съездили к скирдам за снопами… Так весело, радостно было! Не хотелось отсюда уходить. Но сгустилась темнота, наступил вечер…
Когда я возвращался к жинги, то надеялся, что похвалит она меня: ведь прилежно сделал все, как она велела… Мама всякий раз, лишь только в чем-нибудь помогу ей, говорила: «Вот молодец, сынок, вот умница!..» — и ласково гладила рукой мою голову. В такие минуты не захочешь — сама улыбка растянет сжатый рот, готов расшибиться в лепешку, но доказать: не так еще умею!.. могу еще лучше!..
Однако не успел я переступить порог, как жинги, грозно став передо мной, уперев руки в бедра, сказала:
— Это сколько же можно бесцельно гонять по улицам? Это что за распущенность такая?! Не я ли тебя упреждала, что не прежнее нынче время!.. То, что сделал по хозяйству, ничего… так должно быть. Но разве ты без глаз, без ума? Тебя в дела надо носом тыкать? Знаешь, я на работе, — и руки б не отсохли, если бы картошку почистил, на кухне б прибрал… Ни-ичего, погоди, я учту, найду, чем занять тебя на целый день!..
И долго еще ворчала, а я сидел на скамейке, вжавшись в угол, понимая, что завтра снова в школу мне не идти, ни за что не пустит. Острая обида терзала мое сердце. Я выпалил:
— По-твоему, я совсем дурачок, жинги? Не пугай, не зли меня! Вот будешь такой противной, я вот… вот…
— Что? — и глаза жинги уже знакомо мне сузились.
— Вот будешь… я возьму да подожгу твой дом! Иль ночью сделаю с тобой что-нибудь! Вот!..
Сказал — и сам испугался: да как посмел я? Может, пока не поздно, признаться: ляпнул, мол, не подумавши, разве враг я какой?! Но жинги уже не дала мне больше рта раскрыть.
— Во-он ты ка-ак! — закричала она, вспыхнув. — И это за все мое добро?..
Она цепко и больно сгребла меня, как какого-нибудь паршивого котенка или щенка, стала исступленно колотить кулаками, рвать мои волосы, щипать… Так сильно, долго била, что я чуть не задохнулся, и, стыдно признаться, брюки мои стали мокрыми… Только тогда, разгоряченная, с раскосматившимися волосами, жинги отпустила меня, запаленно пробормотав:
— Так и быть, прощаю… Но еще хоть раз заикнешься… пригрозишь — убью!
Забившись за печку, я потихоньку плакал.
Саднило тело. Еще хуже, невыносимей было на сердце.
Неужели это война так повлияла на жинги? Будто подменили ее: из доброй, веселой стала она вот такой… Я же никогда раньше не слышал, чтоб она не только кричала — громко разговаривала! А тут — на меня с кулаками… Та же — ростом, фигурой, лицом, и — другая… А голос? Я любил ее прежний голос, особенно когда она говорила что-нибудь дяде Искандеру; ее речь тогда лилась плавно, нежно, как музыка, как легкий шелест листвы под летним ветерком, и я думал, что вырасту, обязательно найду себе жену с такими же голубыми глазами и таким же ласковым голосом… Не соскучишься смотреть и слушать!
Оказывается, можно ошибиться…
Потихоньку успокаиваясь, я все острее чувствовал голод. Ведь с тока прибежал — одно желание было: скорее поесть… А что — оставит голодным?
Словно подслушав мои мысли, жинги сказала — и таким тоном, как будто ничего меж нами не произошло:
— Ступай, Равиль, на кухню и поешь.
Надо было, наверно, не ходить — из гордости. Но я пошел. В конце концов, битый да сытый — это совсем не то, что битый да вдобавок голодный.
Когда, насытившись, вернулся из кухни, жинги, постелив постель, уже лежала под одеялом. Видя, что я нерешительно топчусь на месте, она примирительно сказала:
— Хватит, Равиль… что было — сплыло! Раздевайся, ложись.
Я пристроился на самом краешке перины, но жинги тут же обняла меня, притянула к себе; говорила, как извинялась:
— Не сердись, Равиль, чего не бывает меж своими! Сильно ты разозлил меня… Можно так дерзить взрослому человеку?
Я молчал. Обида приугасла, однако взять на себя всю вину за случившееся я не мог. Пусть даже я глупо поступил, но как жестоко она избивала меня! Обнимает, дышит в затылок, а все мое тело ноет, будто по нему на телеге проехали.
— Забудем, Равиль. Ты тоже пойми меня… На работе устаю. Ни одного письма от нашего Искандера нет. Извелась вся: что с
