Бумеры, или Мы и девяностые - Кира Анатольевна Грозная
— Я бы поостереглась. А то за длинный язык у нас карают.
С этими словами Люся снимает пуховик. На ней — салатное трикотажное платье с чёрной отделкой. Платье — тоже из трофеев Гликерии. Скромные мамины малахитовые бусы смотрятся на его фоне вполне пристойно. Никаких колец в ушах, как у Машки, никакой бижутерии. Люся знает, что одета она со вкусом и аристократично, и особенно это бросается в глаза на фоне Маши.
— Если ты — Кармен, то я — Скарлетт О'Хара, — говорит Люся, посмеиваясь и переобуваясь в мамины лодочки. Им десять лет, но мама бережно обращается с обувью, поэтому туфли нигде не отклеились. Однажды Люся, ещё школьница, тайком их надела, ушла гулять и вляпалась в гудрон. Потом она тёрла страшные пятна на шершавой коже, ревела белугой и всерьёз хотела выброситься из окна. Отчим, как всегда, выручил. Заступился за Люсю перед мамой, сам отнёс туфли в окраску какому-то заводскому умельцу — спас и обувь, и дочь.
— Ну, ты даёшь, Люська… Я бы не узнала тебя, — восхищённо выпаливает Любаша.
Она сумасшедше кудрява («Всю ночь спала на спиральных бигуди, представляете!»). Блестящие ноги, обтянутые «лукрой» — Люсиным бонусом, раздаренным подругам, — вызывающе выстреливают из ботфортов, бёдра почти не прикрыты кожаной юбчонкой. Блузка, конечно, прозрачная. Любаша мешкает, прежде чем сдать в гардероб новенькую шубку-разлетайку из каких-то диковинных хвостиков, но потом всё-таки расстаётся с сокровищем. На завистливый вопрос Люси: «Ого, сколько стоит?» — Любаша небрежно отвечает: «Понятия не имею!»
Софа снимает дублёнку и остаётся в сером костюме. Люся смотрит на подругу с огорчением: неужели та не могла хоть сегодня приодеться? Следующая мысль, которая посещает Люсю: а ведь Софа похудела. Костюм облегает красивое тело, полное в нужных местах, и уже не вызывает ассоциаций с сосисочной обёрткой. И Люся восторженно говорит:
— Девчонки, посмотрите на Соньку!
— Ты, Софа, превращаешься в настоящую красавицу! — замечает и Маша.
Софа краснеет, смущённая вниманием.
Подруги проходят через импровизированный пикет, где стоят парни-охранники, и называют свои фамилии. Парни ищут в списках:
— Иванова — есть, проходи. Кириченко, Малиновская — просим, барышни. А вы кто будете? Как-как?
— Айнбиндер, — повторяет Софа, заливаясь краской.
Ей всегда неудобно произносить свою фамилию. Казалось бы, она одна такая, а постоянно перевирают, переспрашивают.
— Ага, есть. Проходите, барышни, — молодой охранник дурашливо раскланивается.
— А Лукомникова пришла? — спрашивает Маша.
— Лукомникова — да, — отвечают парни, просмотрев отмеченные фамилии.
— Значит, Гелька уже там. Сейчас увидит нас «при марафете» — то-то будет шок!
Однако шок случается у нас самих — тут же, на входе. Потому что навстречу, рассеянно глядя вдаль, плывёт Ангелина. На ней красное платье, грудь наполовину открыта, по подолу разрез до бедра. И — что самое невероятное — голова у Ангелины абсолютно голая. То есть лысая, выбритая.
— Ангелина, ты что натворила? — в ужасе кричит Любаша.
Ангелина вздрагивает, поднимает глаза, недоуменно осматривает всю нашу компанию. И хохочет, запрокинув голову:
— O-о, вот это да! Сюрприз! Привет, девчонки!
— Как ты могла? — строго спрашивает Маша. — Сама ведь говорила: женщина без волос и в брюках — это ничто…
— Ну, так я же без брюк, — ещё громче смеётся Ангелина.
А Софа изумлённо смотрит на подругу и наконец выдаёт:
— Геля, ты прямо ведьма Гелла!
— Пустое, она принципиально не читает «Мастера и Маргариту», — замечает Люся.
Вдруг за Люсиной спиной раздаётся знакомый голос:
— Попрошу не упоминать в моём присутствии этот крамольный сатанинский роман.
Мы оборачиваемся… и немеем. Позади нас стоит ещё одна Ангелина. С той лишь разницей, что эта — с распущенными белокурыми волосами и в длинном синем платье (юбка клёш, воротник стоечкой).
Мы стоим, растерянно переводя глаза с одной Ангелины на другую. А они обе вдруг начинают хохотать, одинаково запрокидывая головы и показывая белоснежные зубы. И Люся, первой сообразив, в чём дело, восклицает:
— Это же Гликерия! Сестра Гели — Глюка! Ну, вы и устроили нам встряску, девочки.
— Давай знакомь меня с подругами. — Гликерия толкает сестру в бок. — Это, наверное, Маша? Я так и подумала. А где безобразница Люся?
Ангелина пристыженно краснеет. Все смеются, включая «безобразницу Люсю». Нам немного неловко, ведь мы наряжены в вещи, привезённые Глюкой сестре. Впрочем, Гликерия как будто не замечает этого. Зато внимательно смотрит на Софу:
— Это Коко Шанель? Стильная ты девочка!
И Софа вновь смущённо отворачивается.
Дискотека — мощный антидепрессивный фактор. Поистине, творят чудеса полчаса ритмичных судорог на танцполе и пара-тройка медляков с факультетскими юношами или пришлыми, допущенными в оранжерею по блату студентами из «мужских» вузов. Потом мы сидим за столиком и пьём шампанское.
— Тебе не скучно там жить? — спрашивают девочки у Гликерии.
— Нет, нормально. Жаль, сестре никак не могу вдолбить, что из этой страны нужно бежать. Придумала себе какие-то обязательства перед своей церковной общиной… Перед вами… Вы хоть скажите ей, девочки, что тут ей нечего делать.
— Если мы — близнецы, то это не значит, что я должна быть твоей тенью, копией, — возражает Ангелина.
— Понятно, — отзывается Гликерия, — ты так боишься стать мной, что всё делаешь назло мне. Да и себе самой — тоже.
— А вот я не хочу уезжать, — произносит Софа. — Мои родители хотят, а я — нет.
— Тихо, девки. Давайте послушаем, как они препираются, — говорит Маша. — Это ещё увлекательнее, чем наши с вами ссоры.
— Она думает, что моя вера и мой патриотизм неискренние, — обернувшись к нам, словно ища поддержки, заявляет Ангелина.
— Хочешь знать, Гелька, что я думаю? Я думаю, когда-нибудь ты прозреешь. И захочешь сбежать от всего…
Ангелина мрачнеет.
— Ладно, мне пора. — Гликерия встаёт. — Рада была повидаться с тобой, дурёха. И знакомству с вами, девочки, тоже.
— Может, проводишь сестру? — предлагает Маша Ангелине. — Ты будешь жалеть, если вы попрощаетесь на такой ноте.
Конечно, мы её поддерживаем.
После ухода сестёр все какое-то время задумчивы. Но постепенно праздник берёт своё. Мы смеемся и дурачимся, а Люся рассказывает сон:
— …И вот мы — в аудитории, гасим свет после занятий. Вдруг я остаюсь одна. Вы уже вышли и ждёте меня снаружи. Внезапно дверь открывается, и заходят два кришнаита! Они направляются ко мне, и тот, который главный, зловеще говорит: «Это ты хотела увидеть кришнаита? Ну, что же, смотри…» Вы ведь помните мои шалости в кришнаитском кафе? У меня от страха пропадает голос. Я пытаюсь заорать, а вместо этого беззвучно шепчу: «Машуня, Машуня…» Тут второй кришнаит тычет пальцем мне в грудь и произносит: «Умей проигрывать!»
Мы смеёмся над каверзами Люсиного бессознательного.
— Дурочка ты моя, — с
