Дружок - Елена Антипова
Мечтать, лежа на спине под потолочной росписью, – идея не самая здравая. Мой отец, окажись он тогда рядом, сказал бы куда жестче. Но, на удачу, никто не увидел того, как я, приподнимаясь на лесах, чтобы достать до угла расписного плафона, забыл следить за головой и смазал часть рисунка своим же темечком. Я выругался по-русски и по-немецки помянул Господа, но утраченных линий это не вернуло. Пришлось перекатиться на живот и, повиснув на руках, спрыгнуть вниз за растворителем. Обидно: пейзаж я набросал начерно по памяти, ведомый Божьей волей, и сомневался, что теперь смогу без труда восстановить часть картины. Мельница-голландка не пострадала, а вот березы на фоне отраженного в Волге майского неба смазались, оплыли некрасивыми полосами на траву. Пришлось немало постараться, чтобы вернуть работе прежний вид. И я загадал, что тот день, когда пейзаж будет закончен, и должен стать днем моего сватовства к Еве.
Глава 10
Эксперимент
– Слышишь?
– Да. Говорить не могу только.
– Можешь. Со мной можешь. Я вспомнил.
– Что?
– Эксперимент. Ты говорила, комиссия?
– Ну?
– Альтернативная служба.
– Да, это тогда в новостях везде было. Я все хотела вспомнить, да никак. Служба-служба. Я ведь даже спрашивала тебя как-то, что это значит, и ты рассказал, но я не поняла, как обычно, притворилась только.
– Это ничего, дружок. Теперь у нас времени довольно. Что ты не поняла?
– Нет, давай сначала. Толку, что я сейчас буду тебе плести…
– Ну ты говоришь, в новостях. Что там было?
– Не помню я. Показывали детей, вроде как в больнице они работали. Но чего, зачем, я так и не поняла.
– Ну смотри: есть у нас армия. В восемнадцать лет будь добр – отдай долг родине. Но желающих поди поищи. Тогда ведь и родина как будто уже не та стала, значит, и все долги вроде списались, и на востоке беда. Загнанные в угол матери хитрее черта в этих делах: как откосить, кому дать на лапу, чтобы нарисовали белый билет. Так и вышло, что по призыву стало все меньше ребятишек. В общем, назрел вопрос.
– Так давно бы сделали, чтобы только по желанию все ходили служить. А то я не знаю…
– Если бы все было так просто, Муся. Регулярная армия – дело важное и необходимое. Но сама понимаешь…
– Что делать-то надо было?
– Если в общих чертах, нам поручили организовать порядок, при котором у детей была бы возможность вместо армии помогать здесь, на каких-нибудь невоенных рабочих местах.
– Как больница?
– Да, например, в больницах, на почтах, в домах для пожилых…
– Там, где никто работать не хочет?
– Что ты сегодня, как язва? Да, работа непростая, но жизненно необходимая. И как по мне, куда более полезная, чем подметание плаца. Я когда понял, о чем речь, сильно в эту историю поверил, дружок. Тут же сразу две задачи: ребят освободить от этой подлой необходимости бегать от армии и помочь стране рабочими руками. Как ни глянь – благодать.
– Это как получается? Не хочешь служить, а дальше что? Бумажку пишешь – и все? Но ты же сам сказал, что армия…
– Да, тут и начинаются первые препоны, Муся. Предполагалось, что для замены обязательной военной службы на вот эту вот альтернативную нужно обосновать, что именно тебе не позволяет служить, как все.
– А вот не хочу я просто, какое еще нужно объяснение?
– Смешная ты. Как будто в другое время и в другой стране выросла. Или что, совсем тебя растлили капиталисты?
– Ничего смешного! Я правда не понимаю, а ты издеваешься только…
– Не дуйся. Не хочу – это не про армию. Тут причина нужна. И самой главной причиной посчитали убеждения, в первую очередь, конечно, религиозные. Помнишь книжку, ты ее Аленке подарила на двенадцать лет?
– Есенина?
– Нет, тонкую такую, мягкая обложка…
– А, да. А что с ней? Вроде ничего такого.
– Ты читала?
– Ну пролистала.
– Там как раз история была о людях таких, меннонитах. Это такие христиане.
– Не православные?
– Нет, православие – это распространенная вера и вроде как официальная. А этих немного было, и они больше как наши кержаки, не особенно их церковь жаловала.
– Раскольники, что ли?
– Вроде того. Им их вера не позволяла не то что убивать людей, а даже присягать кому-то, бить людей и просто браться за ружье. И вот они, например, если бы принимали участие в нашем эксперименте, могли бы написать бумажку, вроде того что: «Я – меннонит, у меня такие-то убеждения, поэтому я не могу служить в армии, прошу заменить…» – и далее по тексту, поняла?
– Ну да. А почему эксперимент? Это только в Горьком было?
– Да, в Нижегородской тогда уже области. Говорю, это местная инициатива.
– Опять вас использовали? Как в девяносто шестом.
– А что в девяносто шестом? Тогда каждый свой выбор делал. И если занят реальной работой, а не перекладыванием бумажек, то хочешь не хочешь, а вмажешься…
– Я как-то смогла жизнь прожить и…
– Муся, ты – полковник бывшей советской, новой российской армии?
– Нет, но я тоже не девочка, складом заведовала в свое время. Или ты думаешь, что это игрушки и только ты один серьезной работой занят?
– Прости. Но ты иногда просто невыносима, честное слово.
– Голова. Извини, да. Куда мне, обыкновенной продавщице, до ваших дел…
– Дружок, ох, я не хотел… Может, и правда, лучше тебе поспать. До ужина час. Подремли пока. Тем более что скоро, уже совсем скоро…
* * *
Пятнадцать минут. Нет, уже шестнадцать минут прошло с того времени, когда они с Эдиком должны были встретиться, и Аленка устала раздраженно ворошить носком лаковой балетки паклю выгоревшей травы, ушла в тень, присела на сваленные друг на друга бетонные блоки под тополями. Непонятно, откуда они взялись здесь, возле футбольного поля на школьном дворе, и для свиданий это место не самое очевидное, но именно здесь чуть больше года назад Аленка и познакомилась с Эдиком.
Был июль, никакой школы, и Аленка помогала Бабуле, торговала простынями на лотке у дороги. В округе все ее знали, не обижали, а с небольшой зарплаты можно было копить на новую одежду к сентябрю и на косметику. Но вместе с суммой в копилке росла и непонятная тоска. Особенно ближе к ночи такое накатывало чувство, как в летнем лагере посреди смены, только скучать, кажется, было не
