Дружок - Елена Антипова
На исповеди окольными словами поведал о печали своей герру Эппу, а тот сказал: «Ежели чего не избыть, на то воля Господа. А Господь и есть любовь». Я сперва не понял, долго таскал в себе эти скупые сентенции старого проповедника, но до того дошел, что, по всему, жениться мне надо. Пока сживался с этой мыслью и думал о том, с чего начать приводить ее к действию, совсем потерял покой. Ведь могло вполне статься, что кто-нибудь из общинников посватается вперед меня. Много взрослых парней при своем доме и работе имели куда больше шансов. К тому же у герра Шмидта было немало других поводов для отказа.
Еще на Волге случилась история, из-за которой наши с Евой отцы не то чтобы вовсе друг друга не выносили, но уж точно приятелями их назвать никак не вышло бы. И особенно горько было понимать, что во вражде этой повинен я сам. Хотя они и до того случая не были особенно дружны. Мне даже казалось, что между ними, почти ровесниками, было какое-то неоговоренное соперничество. Что делить художнику с плотником? Но всегда, когда возвращались с рынка, принято было меж них без утайки называть суммы выручки. Я, даже будучи мал, никогда не видел за этим ничего, кроме игры, и удивлялся тому, как отец, бывало, краснел, узнав, что герр Шмидт снова обошел его, причем значительно. Зато когда мы побеждали, случалось, что от щедрот перепадало и мне, чаще всего петушок на палочке или пряник. А однажды, когда под конец воскресной торговли мы одновременно с плотником оказались возле кожевенного лотка, отец махнул рукой и громко объявил: «Ремень куплю. Тебе» – и действительно купил. Только дома общим советом решено было пока отложить обновку в сундук: «Женихом станешь – отдам», – сказала матушка и спрятала ремень подальше от моих глаз. Но соревнования эти разлада в отношения между отцами нашими не вносили. Мы нередко покупали у герра Шмидта заготовки под роспись, а он приносил нам для завершения некоторые из работ, нуждавшихся в покрытии лаком или олифой. Вот с этими-то заготовками и вышла беда.
Таких красивых наличников я больше в жизни своей не видел, ни прежде, ни после. А ведь жители Саратова и Покровска очень любили украшать свои окна резьбой. Как ни пройдешь по улице, любуешься, высматриваешь. Кружева деревянные, петушки, цветы-колокольчики, фараонки, ромашки, снежинки, как на вышивке, листочки-вензеля. А наличники герра Шмидта всех были краше, тоньше и объемнее. Он принес их в разборе, каждую доску отдельно: выточенные в осине виноградные лозы тянулись друг к другу тонкими листьями, норовили пролезть под собранные в пучки стебли, усики витые, пружинные, хотели зацепить ягоды, такие гладкие, как стеклянные. Я подолгу стоял и разглядывал резьбу, перед тем как поднять одну из досок и бережно, не пропуская ни малейшей ложбинки, пропитать морилкой, а затем покрыть краской и лаком от влаги и грязи. Я спрашивал у отца, чей дом украсит эта работа, он пожимал плечами: «Не все ли равно? Не твоя же». Я вздыхал: да, не моя.
Ни малейшего злого умысла не было в том, отчего еще больше себе изумляюсь: почему никогда еще не рассказывал о том случае пастору, не облегчал души? Наверное, тогда, в детстве, слишком велик был страх наказания, а после – стыд. Но Господь свидетель, я никому не желал зла. Я просто был неловок и глуп, по-детски самоуверен и не понимал до конца хрупкости вещей. Я поднял длинную боковую перекладину и приступил, как обычно, к работе, а когда матушка позвала меня обедать, просто прислонил часть наличника к табурету. До сих пор не понимаю, отчего, вернувшись, нашел ее переломанной пополам. Я не сказал отцу, и в том был мой первый грех. Я достал клей и наскоро согрешил во второй раз, надругавшись над материалом, перемазав резьбу вязкой массой, уничтожив природное совершенство искусственными средствами. Обломившиеся листики, ягодки и стебли я тоже трусливо посадил на клей. Рама выглядела целой, но я знал, что это не так, поэтому, пренебрегая временем, необходимым для полного высыхания морилки, краски и лака, я наскоро замазал следы, согрешив тем самым в третий раз.
Отец ничего не заметил. Всего в работе у нас было шесть таких наличников, а это шесть на четыре – двадцать четыре доски. Думаю, что хозяин дома тоже ничего не заметил бы. Он, кажется, давно знал герра Шмидта и не сомневался в его работе. Безымянный купчина, очевидно, до неприличия завистливый человек, да простит его Бог, проходя мимо богатого дома с резными наличниками, любопытства ради решил проверить на прочность один из листов деревянного винограда: «Кто смастрячил? Шмидт? Знам такого. Неужто и правда – все цельная резьба?» И как же он обрадовался, когда нащупал коротким пальцем место склейки, а за ним еще одно, и дальше. Потянул вниз и отломил. «Халтурщик твой Шмидт. Клееное все».
Конечно, была ссора между хозяином дома и плотником, и герр Шмидт, раскаленный докрасна, влетел к нам без стука и дозволения. И я забился в угол мастерской, не разбирая, о чем кричат за окнами столовой-гостиной, называемой у русских горницей. И ни малейшего сомнения не было в том, что мне влетит и в следующий раз я выйду на улицу без поручения не раньше, чем к Рождеству. Лучше бы так и было, но для меня все обошлось. Не считая того, что наши с Евой отцы с того дня при встрече только короткие взгляды бросают друг другу. Ну, иногда еще кивают, по большим праздникам. Поэтому, когда среди прочих мастеров отцы наши оказались на ханском пиру за общей трапезой, каждый про себя молил Господа дать ему терпения пережить и этот вечер, и предстоящую общую работу. Господь был милостив, и столкновения не произошло, но хватит ли у герра Шмидта благоразумия, чтобы отделить меня от имени отца моего?
Разум мой все больше зарывался в мелочах. Что надеть в день сватовства и какой день лучше выбрать? Купить ли кольцо на вырученные с базарных дней скудные средства или попросить у матушки фамильное, то, что она тайком показывала мне, когда я был еще мал и не помышлял о женитьбе? Стоит ли вообще сперва говорить о моем намерении родителям или же я, как настоящий взрослый, должен решать эти дела сам и только потом представить невесту семье? Грузить голову пустяками было трепетно и приятно. Казалось, что одними лишь мыслями я приближаю благополучный исход дела.
Ева если не знала наверняка, то совершенно точно догадывалась о том, что не просто так иногда я задерживаю, прощаясь, взгляд, что неспроста иногда оказываюсь вечером один
