Поминки - Роман Валерьевич Сенчин
Так что я тоже, как и отец, лишался архива. За двадцать лет жизни в Москве у меня накопились десятки папок с машинописью (до две тысячи второго набирал на пишущей машинке), компьютерными распечатками с правкой, верстками, еще штук тридцать тетрадей, блокнотов, блокнотиков, несколько ежедневников с рабочими записями и подобием дневника. И увез я едва ли двадцатую часть, остальное бывшая жена наверняка выкинула. А если и нет, то просить старшую дочь (с младшей у меня связи нет) передавать мне тетради и папки как-то… Не стыдно, не неловко, а как-то… А может, и правильно, что я снова обнулился, как говорит молодежь и некоторые депутаты Госдумы. Может быть, и хорошо, что ничего не давит, не тянет лезть в эти папки, тетради, ежедневники, перечитывать наброски и неоконченное в надежде найти там важное, достойное доработки.
За последние пять с половиной лет я успел перемарать много новых тетрадей, сделал много распечаток и усеял их правкой. Создается новый архив.
Да, лишался рукописей, но, в отличие от отца, почти все мной написанное напечатано, есть книги, много книг. У него же – пять-семь публикаций в альманахе «Улуг-хем» и в кызылских газетах. Остальное погибло.
И даже если в ящиках письменного стола сохранилось что-нибудь, то я вряд ли дам этим текстам жизнь. Вряд ли соберу, подготовлю, найду издателя.
Не то чтобы мне лень или я считаю отцовские произведения конкурентами, а… Слишком по-разному мы пишем (вернее, отец – писал), мыслим (отец – мыслил). Я пробовал читать его вещи – мне было трудно не то что именно читать, а понимать. Читалось-то почти как стихи, лилось – ритмизованная, слишком образная, метафоричная проза, но я чувствовал – это не моё. Хотя я тоже пробовал так писать. Куски повести «Семь процентов», повести «Развернутый угол», «Друг человека…»
Точнее, «Друг человека…» написана при отцовском участии. Было это…
Время. Одно кажется совсем недавним, а начинаешь копать, и оказывается – прошло двадцать лет, а другое вроде бы случилось давным-давно, на самом же деле буквально года три-четыре назад.
Хорошо, когда есть некие вехи, затеси, которые указывают, когда было то-то и то-то, а поблизости от них события, которые важны, но не зафиксированы в то время. Или были зафиксированы, например, в моих ежедневниках, но ежедневники теперь бог (или черт) знает где.
Ну и вот есть такая веха: публикация очень важной для меня повести под названием «Барби» в сентябрьском номере «Нового мира» за 2013 год. А писал я ее за год до публикации. Помню, с каким удовольствием писал – был август, я недавно устроил кабинет на утепленной лоджии. Маленький письменный стол в торце, над ним книжная полка. Стул, сзади кушетка.
Больше ничего на лоджию не вошло, да и не надо было. Меньше вещей, безделушек, больше внимания уделяешь работе. И я очень хорошо работал. Очень много там написал. На той лоджии, которая на кухне.
До этого рабочий стол был у меня на самой кухне, в углу за дверью, и я часто раздражался (в основном молчаливо) на готовившую жену, а ее явно напрягало мое здесь присутствие, многочасовое стучание по клавишам пишущей машинки, а позже шелестение по клавишам ноутбука.
На лоджии я слышал кухонную жизнь – звеньканье посуды, шкварчанье масла в сковороде, мягкие хлопки дверцы холодильника, – и она теперь не раздражала, а наоборот, как-то помогала, что ли… Когда живут не за спиной, а за стеклом, это намного удобнее.
Потом, года через два, тогдашняя младшая дочка стала превращаться в подростка, и им со старшей стало тесно в одной комнате. Они ругались, постоянно жаловались друг на друга. И решено было переоборудовать мой кабинетик под комнату для старшей.
Но была еще одна лоджия, и я заказал застеклить и утеплить ее. Моих «Елтышевых» тогда хорошо переводили в Европе – деньги имелись.
Та лоджия не стала мне настоящим кабинетом – площадь больше, шкаф с одеждой, разный хлам, который было жалко выбрасывать… В общем, скорее чулан, чем кабинет.
И еще года через два-три, после очередной ссоры с женой, я собрал там кой-какие рукописи в две сумки, электробритву, пресловутую смену белья и уехал…
Да, опять растекаюсь по древу, отвлекаюсь от главного, разбиваю на новые и новые рукава и без того призрачное русло повествования. Но как выделить основное русло не в произведении литературы, а в реальной жизни? Жизнь – вот русло, но оно настолько широкое (пусть и не всегда глубокое), что всё его не уместишь в… Хотел сказать «в русло сюжета», но понял, что получится ерунда. Наверно, жизнь – это пойма, но в половодье, или как бывает у северных рек – на многие километры в ширину болото не болото, река не река. Пространство, заполненное еле движущейся водой. А в центре – само русло. Ну и вот для повести, романа, да для любого произведения в любом жанре берется это русло, внимание автора, а вслед за ним и читателя сосредоточивается на нем, на этом русле-сюжете. Можно сделать руслом мои месяцы на одной лоджии или на другой, можно – работу в те же месяцы в газете «Литературная Россия», можно – работу над той же повестью «Барби», когда я вспоминал, в прямом смысле погружался в начало девяностых, когда вдруг появилась и потом исчезла юная певичка с этим сценическим именем. Или отношения с тогдашней женой, или отношения с дочками, или с родителями… Но ведь и то, и другое, и третье, и четвертое с пятым, шестым, происходившее в моей жизни в то время, было одинаково важным.
Принято считать, что писательство для писателя – главное. Ну, может, теоретически и так, а практически иногда на писательство не остается ни сил, ни времени. Постепенно и охота пропадает. Несколько раз в такие периоды я с удивлением и радостью понимал: а ведь можно жить и не писать. Но потом становилось страшно, больно, будто мне отрезали пальцы или детородный орган, и я чаще всего с усилием возвращал себя к писанию. Хорошо, что были сюжеты. А некоторые, я видел, себя не возвращают. Не хотят или уже не могут. И становятся очень несчастными людьми. Да, это очень несчастные люди – писатели, которые не пишут…
Сюжет необходим, спору нет, но при этом он сужает… Что сужает? И почему «спору нет», если я вот стою и спорю сам с собой?.. Конечно, на обработанный
