Республика счастья - Ито Огава
— Он очень добрый, — ответила она неожиданно твердо, хотя и опустила голову.
— И в чем выражается его доброта? — отбила я очередной мячик, стараясь не превращать беседу в допрос.
На мгновение она задумалась, зависнув над букетом цветов красноголовки[67] на столике у себя перед носом. А затем ответила, очень спокойно и внятно:
— Когда я не могу говорить, он сидит рядом и тоже молчит. Когда плачу — предлагает платок. А когда мне весело, смеется вместе со мной.
— Замечательный у вас парень! — отметила я.
— Он не мой парень. Надеюсь, он тоже любит меня, но… Кто-нибудь из нас должен сделать первый шаг, иначе ничего не изменится.
Госпожа Улитка умолкла. Молчала и я. Когда же пауза стала затягиваться, она заговорила снова. Так, словно кто-то подталкивал ее в спину.
— Вот поэтому… я и хотела бы попросить вас… написать за меня признание в любви.
В глазах ее стояли слезы.
* * *
Проводив госпожу Улитку, я решила воспользоваться хорошей погодой и устроить большую мойку моим авторучкам.
Для Камакуры, где влажность царит круглый год, сегодня было на редкость сухо, в небе — ни облачка. Такой прекрасный денек выпадает чуть ли не раз в году. Идеальный день для всех, кто давно мечтал промыть свои авторучки.
Всего у меня их пять. Две новенькие, со сменными картриджами, и три «ветеранские», с поршневыми конвертерами для заправки вручную. Первую из «ветеранской» троицы — пухлую «Сэйлор» с выгнутым, как лезвие нагинаты[68], пером — Наставница особенно любила в последние годы жизни. Другую — «Вотерман», модель «Le Man 100», — она же подарила мне на день поступления в старшую школу. А третьей, «Монблан», я писала «отказное письмо» для Барона, когда ему приспичило избавиться от особо нахального вымогателя.
Все эти ручки я постоянно держу наготове, чтобы в любой момент выбрать ту, что подходит для очередного заказа. Но даже в лучших ручках чернила постепенно густеют и высыхают, и писать ими становится все труднее, поэтому любое перо следует время от времени промывать водой.
Слушая мучительную исповедь госпожи Улитки, я постепенно склонилась к мысли, что лучше всего для ее послания подойдет добрый старый «Сэйлор».
Писать этим уникальным пером невероятно удобно, и почерк получается таким уютным, что невольно признаешься даже в том, о чем вслух не заговоришь.
А тут еще и сама заказчица — натура сверхчувствительная. Для деликатной передачи всех нюансов ее души ничего лучше этой заслуженной японской авторучки, пожалуй, и не найти[69].
Вся фишка в том, что у ручек зарубежного производства кончик пера скруглен для написания букв алфавита ровными линиями. А у «Сэйлора» перо заточено так, что можно менять толщину линии в зависимости от угла наклона. Тончайшие линии можно выписывать, словно летящей кистью, с засечками на взлете и утолщениями при возврате на бумагу.
Линия, выходящая из-под такого пера, напоминает причудливый танец кисти: угасает на взлетах и вновь тяжелеет на приземлениях.
Хотя лично мне этой ручкой писать тяжело. Не физически. Просто для меня этот инструмент — воплощение самой Наставницы. Такой важный, требовательный и своенравный, что я невольно откладываю его подальше. Чтобы снова взять его в пальцы, мне требуется большая самонастройка. Поэтому к «Сэйлору» я прибегаю, лишь когда других вариантов не остается.
Первым делом я сливаю остатки чернил из ручки обратно в чернильницу.
Протерев мягкой салфеткой перо, я извлекаю его из корпуса, опускаю в стакан с водой. Воду приходится менять несколько раз: с каждым очередным погружением пера она тут же темнеет.
Потом открываю кухонный кран и струйкой воды — от основания к кончику — промываю перо изнутри. И наконец, удалив последние капельки мягкой фетровой тканью, выставляю на свежий воздух сушиться.
При жизни Наставницы промывание авторучек считалось моей домашней обязанностью. Сама Наставница, закончив работу, почти никогда не оставляла в ручке чернил. Но стоило ручкам полежать без дела каких-нибудь несколько дней, она снова заставляла меня их промывать.
В сравнении с ней я, конечно, сама безалаберность. Когда бы ни хватилась своих авторучек, они всегда обнаруживаются где-нибудь в самых недрах письменного стола, забитые полувысохшими чернилами.
Через пару дней мой «Сэйлор» реанимировался окончательно, и я решила его зарядить.
Молясь, чтобы госпожа Улитка была услышана, я развинтила ручку, вставила в нее конвертер и, погрузив перо в чернильницу, плавно выкрутила поршень до отказа.
Этот короткий процесс с детства приводит меня в тихий восторг. Чернила заполняют прозрачную трубку так жизнерадостно, словно их всасывают через соломинку. И мне сразу кажется, будто я дегустирую лучший на свете фруктовый коктейль.
Чернила я решила выбрать зеленые. Хотя в обычной работе не пользуюсь зеленым цветом практически никогда. Но чем дольше я слушала госпожу Улитку, тем зеленее становились знаки ее послания в моей голове.
Зеленый — самый естественный цвет для живой природы. Вот и чувства госпожи Улитки были очень естественными и живыми. Любовь, трепетавшая в ее сердце, точно нежный росток посреди огромной долины, была чистой и неподдельной. Природа не лжет — ни другим, ни себе самой. Она живет искренне и умирает, не изменяя себе. Именно такой образ госпожи Улитки и чудился мне между строк ее будущего письма.
А кроме того, зеленый всегда успокаивает. Будет здорово, если именно этим цветом я сумею выразить чаяния своей искренней, но пугливой заказчицы.
Официальные, «серьезные», письма, как правило, пишутся вертикальными строками. Но я решила писать горизонтально ― чтобы лучше подчеркнуть как неопытность этой женщины в написании писем, так и ее неискушенность в выражении подобных чувств.
При выборе бумаги я остановилась на итальянской амальфи[70]. Когда мы говорим о крафтовой бумаге для писем, на память обычно приходит японская бумага васи; однако отличный крафт можно найти и в Европе — например, в городе Амальфи на юге Италии, где когда-то ее производили в огромных объемах. Но даже сегодня волокна для такой бумаги измельчают вручную на гидравлических жерновах, а полученную кашицу превращают в листы нужных размеров, используя каркасы из латунной и бронзовой проволоки.
Хлопчатобумажная амальфи упруга и приятна на ощупь, словно кожа лица, только что увлажненного лосьоном. Листы с неровными краями и едва различимой вязью водяных знаков отличаются особой мягкостью. Ослепительное солнце и морская лазурь, прохладный бриз и роскошные ущелья Амальфи — все это продолжает жить в той бумаге, которой я решила доверить чувства госпожи Улитки.
Всю жизнь до сих пор эта женщина
