Репатриация - Эв Герра

Но Рафаэль хотел другого: он развернул меня, будто укрощая мой зад, я оказалась на четвереньках — голова у самого пола. Подобное мне совершенно не нравилось, но я сдалась, подумав, что если просто подождать, то минуты через три все кончится. Но сейчас, когда я больше никого не любила и никто больше не любил меня, эти три минуты тянулись и тянулись.

Я стала смотреть на стену и услышала, как его бедра стучат о мои, и мне показалось, что эти звуки ничем не отличались от тех, что я знала и любила, звуков, издаваемых влажной солоноватой кожей. Я смотрела в стену и слышала эти звуки, которые теперь казались мне бездушно монотонными, а может быть, бездушной стала я сама.

Рафаэль поцеловал меня в шею и в щеку. Закрыв глаза, я будто почувствовала, сама не понимая как, ведь я того не желала, запах Габриэля, его губы прямо у моей груди, передо мной, его улыбающееся лицо; Рафаэль уперся руками в мои плечи, чтобы глубже войти, — и резкий пронзительный крик прокатился по моему телу и выплеснул из моего сердца имя Габриэля, сорвал его с моих губ.

Внезапно я поняла, что Габриэль станет еще одним моим призраком. Габриэль, чье лицо появляется напротив моего, стоит мне, повернувшись к своему сегодняшнему любовнику, закрыть глаза, хотя тот и гладит меня по плечу; Габриэль и его улыбающийся взгляд из-под спутанных кудрей, будто возникший из другой жизни.

Габриэль и его лицо прямо перед моим сейчас, пока я нахожусь с закрытыми глазами. Габриэль целует меня в губы и гладит по плечу, вдруг оборачиваясь Рафаэлем.

Этой ночью на Рафаэля я больше не смотрела. Он положил руки мне на бедра, но я поднялась, чтобы взять одеяла и подложить подушки под его отяжелевшую голову. Поцеловав меня еще раз в щеку, он уснул, и бутылка вина упала на каменный пол.

Наутро моя тетя постучала в дверь, застав меня в кресле. Я задремала в нем около шести часов, через приоткрытые ставни внутрь проникал воздух и холодил мне щеки.

Пиццу нам так и не доставили.

Тетя припарковалась перед почтовым ящиком, прошла по гравийной дорожке и, нарушив мой сон, постучала в окно, а потом в дверь.

Поскольку я не отвечала, она подумала, что я сплю в другой комнате, и постучала еще раз. В темноте потрескивал телевизор, включенный на общенациональном канале.

Я выключила телевизор, попросила Рафаэля спрятаться в ванной.

Убрала пустые бутылки, вытерла разлитое вино, сдвинула в сторону одеяла и подушки.

Приставив руки козырьком ко лбу, моя тетя всматривалась в безумный кавардак через дверное окошко.

Я наскоро умылась и открыла тете: она была ошеломлена горой посуды, скопившейся в кухонной мойке с моего приезда, и душком от кастрюли с макаронами, к которому примешивались запахи вина, человеческих тел и бурной ночи.

Она предложила проветрить.

— Почему одеяла и подушки у тебя на обеденном столе?

— Я спала в гостиной.

— Но где в гостиной? Здесь нет кровати.

— В бабулином кресле.

— Ты же его сломаешь, если будешь спать в нем!

— Все будет нормально, не такая уж я и толстая.

— Аннабелла, тебе доверили дом. Не разнеси тут все, будь аккуратна с мебелью и прочими вещами.

— Я лишь забыла вчера вымыть посуду и спала в кресле, никто же от этого не умер!

— Сегодня мы с тобой едем к нотариусу. Поторопись.

— Тетушка, надо же предупреждать о приходе. Нельзя же вот так внезапно заявляться.

— Чья это машина? — она показала на припаркованный у дома фургон.

— У меня есть друзья. Имею право.

— Делай что хочешь, дорогая. У нас встреча в девять часов. Нотариальная контора закрывается в 11:30. В ближайшие две недели перезаписаться не получится. А тот тип должен уйти одновременно с нами.

— «Тот тип», можешь выходить. Моя тетя тебя вычислила.

На кухню вошел Рафаэль с голым торсом, держа в руках мятую рубашку.

— Тетя, представляю тебе «того типа». «Тот тип», представляю тебе мою тетю. Ее зовут Альда.

— У меня работа начинается через час. Мне в любом случае надо уходить.

И он ретировался, как вор, надевая рубашку уже в саду по пути к фургону, и спешно завел двигатель.

Мы ехали с открытыми окнами в Марен мимо устричных ферм. Альда свернула на перекрестке, я подняла окно со свой стороны, в которое стали скатываться с ветрового стекла мелкие дождевые капли, и мы остановились на парковке.

— Можешь приглашать кого вздумается, но предупреждай об этом.

— Так могу или не могу? Давай разберемся, потому что если надо предупреждать, значит, я не имею права кого-либо приглашать.

— Это дом бабушки. Не забывай об этом.

— Если мне его предоставили на какое-то время, значит, я у себя дома и могу приглашать кого хочу. Кстати, мне казалось, что мы с тобой опаздывали.

Я вышла из машины, хлопнув дверцей.

— Ты всегда будешь стоять над душой? Я всегда должна буду отчитываться перед тобой? Напоминаю, мне двадцать три года.

— Сбавь тон, детка.

Ожидавший нас в коридоре конторы нотариус с авторучкой в руках открыл дверь:

— Прошу следовать за мной.

На нем был черный пиджак, черные туфли и ниспадающие на них светлые брюки; он провел нас через две пары распашных дверей, вдоль растений высотой с нас, которые отбрасывали тени, контрастирующие с пятнами света, проникавшего внутрь помещения через стеклянный потолок.

— Чем могу быть полезен?

И Альда выложила на его стол папку, которую я раньше не видела, вынула бумаги, провела пальцами по некоторым строчкам, ткнула в даты на документах, до сих пор скрываемых от меня.

— Мы приехали по поводу моего брата, он умер на лесосеке, это случилось 29 апреля. Вот здесь все написано. Умер в Африке.

— Что такое Эзека? Район Дуалы? — спросил нотариус.

— Лесосека, именно там произошел несчастный случай. Это не в самом городе, это за его пределами.

— Что он там делал?

— Ремонтировал машину.

— Что вы хотите от меня?

— Мы должны… Нам сказали найти нотариусов, здесь и там. И чтобы эти два нотариуса связались друг с другом. Тогда можно будет запустить процедуру… Мне выдадут документ… О наложении ареста на счета… Сейчас нам нужно узнать, получал ли он зарплату от этого предприятия, и тогда мы сможем привлечь работодателей к ответственности, ну вы понимаете, надо как минимум, чтобы они взяли на себя расходы по репатриации и выплатили его дочери,