Черная рябь - Екатерина Валерьевна Шитова
Мужчина достал из-за пояса кнут и огрел им Матрёну. Девушка взвизгнула от боли, бросилась бежать, но тут же оказалась в капкане сильных мужских рук. Яков Афанасьич повалил её на грязный пол и резким движением задрал юбку.
– Помогите! Кто-нибудь! Убивают! Насилуют! – во всё горло завопила Матрёна.
Но никто не услышал крика, доносящегося из сарая на отшибе села. Яков Афанасьич, разозлившись, ударил Матрёну по лицу. Та вскрикнула и изо всех сил пнула мужчину промеж ног.
– Ах ты паскуда! Крыса! – тонким голосом взвыл он, отстранившись от неё.
И тут Матрёна достала из-за пазухи нож и с размаху вонзила его в грудь мужчине. Раздался хруст, а потом на несколько мгновений в сарае повисла тяжёлая тишина, Матрёна слышала лишь стук своего сердца. Яков Афанасьич захрипел, взялся за рукоятку ножа и сильным движением выдернул его из-под рёбер. Матрёна смотрела на всё это, остолбенев от ужаса. Рубаха мужчины была порвана, но крови на ней не было. Сам Яков Афанасьич улыбался жуткой улыбкой, глядя на испуганную девушку.
– Ты думаешь, что сумеешь убить меня? Дура ты дура, Матрёшка! Не сумеешь!
Он почесал затылок и отбросил нож далеко в сторону.
– А хочешь знать почему?
Он вопросительно взглянул на Матрёну, и та неуверенно кивнула.
– Потому что нет у меня смерти! Заговорённый я!
– Ну точно Кощей… – еле слышно произнесла Матрёна.
Мужчина несколько секунд смотрел в лицо молодой снохи, которое бледнело всё сильнее. А потом запрокинул голову и засмеялся: громко, раскатисто и победоносно. Матрёне показалось, что всё это не по-настоящему, что ей снится страшный сон, и скоро он закончится. Когда Яков Афанасьич подошёл к ней, она не шелохнулась, не могла двинуть ни рукой, ни ногой. А когда он снова повалил её на пол и задрал юбку, она даже не закричала. Всё тело её налилось странной тяжестью и обмякло.
«Это страшный сон, и скоро он кончится…» – звучало в голове несчастной, испуганной девушки…
Спустя несколько минут, которые тянулись, будто целая вечность, Матрёна осталась лежать в темноте одна. Яков Афанасьич натянул свои портки и, довольно кряхтя, вышел из сарая. Матрёна заплакала, прижимаясь щекой к грязному полу.
Позже она поднялась на ноги и неуверенной, шатающейся походкой, пошла в дом. На её светлой льняной юбке виднелись следы крови…
Матрёна вошла в дом, поднялась по скрипучей лестнице в свою комнатушку под крышей и без сил повалилась на кровать. В маленькое круглое оконце лился холодный лунный свет, Матрёне были видны яркие звёзды на чёрном небе, она начала считать их, но не смогла, сбилась и, отвернувшись к стене, горько расплакалась.
* * *
Полгода спустя
– На, примерь!
Настасья бросила Матрёне на кровать несколько сарафанов.
– Мне узки, разнесло во все стороны, а ты тощая, тебе должны быть в пору!
Матрёна оторвалась от шитья, исподлобья взглянула на Настасью.
– Не надо, – нехотя ответила она.
– Нечего кочевряжиться! – возмутилась Настасья. – Ходишь как оборванка, сама позоришься и нас всех позоришь! Хорошие платья! Носи!
Настасья взяла один сарафан и попыталась приложить его к плечам Матрёны, но та оттолкнула её, встала с кровати и отошла к окну, поплотнее запахнув на груди шерстяную шаль.
– Отстань от меня, Настасья! Не нужны мне твои тряпки, не буду я их носить! – угрюмо проговорила Матрёна.
Взгляд Настасьи стал изучающим, она даже склонила голову набок и высунула кончик языка, присматриваясь к младшей невестке.
– Матрёна… – тихо проговорила она и замялась, подбирая слова, – а ты ничего не хочешь рассказать? Может, поболтаем с тобой, как раньше болтали?
Матрёна обернулась и зыркнула тёмным, недобрым взглядом, у Настасьи от него мурашки пошли по всему телу.
– Сказала же – отстань! Уходи!
Матрёнин голос прозвучал низко и глухо. Настасья не стала настаивать. Оставив сарафаны на кровати, она вышла из комнатушки и прикрыла за собой дверь. За дверью она остановилась и задумалась, прижав ладонь к губам.
– Ох, Матрёна-Матрёна, – вздохнула она и стала спускаться на кухню.
После того как Настасья оставила Матрёну с Яковом Афанасьичем в старом сарае, девушки больше не подходили друг к другу. Какое-то время Матрёна не выходила из комнатушки, сказываясь больной, потом вышла, но перестала говорить с Настасьей. Молчала, как немая. Настасья к ней ластилась и так и эдак, но всё было без толку.
На вопросы Матрёна тоже не отвечала, а Настасье так интересно было узнать в подробностях, что тогда произошло в сарае. В глубине души она знала, что Яков Афанасьич сначильничал Матрёну, как поступал со всеми снохами до неё, как поступил когда-то и с ней самой, молоденькой и пугливой. Но ей хотелось узнать все подробности, хотелось почувствовать Матрёнину боль, увидеть её слезы. Если бы Настасья всё узнала, ей стало бы легче – она бы убедилась, что теперь она не одинока в своём несчастье. Она утешила бы Матрёну, подобрала те слова, которые помогли.
Но Матрёна молчала. После той ночи она будто покрылась невидимой оболочкой, непробиваемой скорлупой. Что бы ни говорила Настасья, её слова словно не проникали внутрь.
А потом наступила зима, девушки разошлись по своим комнаткам, засели за рукоделие. Теперь они пересекались друг с другом совсем редко – Матрёна вовсе перестала помогать на кухне, а есть садилась отдельно от всех.
– Совсем молодая невестка разленилась! Яков, хоть ты ей скажи! Пороть её надо, такую непутёвую! Ничегошеньки по хозяйству не делает, будто королевна живёт! – как-то за ужином воскликнула Анна Петровна, ставя перед мужем сковородку с дымящейся картошкой, пожаренной на сале.
– Оставь девку в покое! – резко ответил мужчина. – Видать, по мужу тоскует, вот и сидит, слёзы льёт. Ничего, привыкнет! Вон у тебя есть помощница! Эта уже привыкла, не чахнет, кровь с молоком у неё внутри так и бурлят!
Яков Афанасьич махнул рукой в сторону Настасьи. Она от этих слов покраснела, как маков цвет, и отвернулась. После случая в сарае Яков Афанасьич к Матрёне больше не ходил, зато Настасью навещал по ночам исправно, раз в неделю. Как он очухался тогда? Как выполз из оврага? Как вышел из леса? Настасья поначалу задавалась этими вопросами, но ответов на них не находила.
«Похоже, колдовство тут замешено. А ежели так, то лучше свёкру не перечить, жить, как жила раньше, молча сносить унижение да подарки получать. А то мало ли что…» – так она решила и успокоилась на этом. Про мужа своего Настасья больше не думала.
И всё было бы у Настасьи сносно, если бы ещё Матрёна на неё не обижалась. Очень
