Дикие сыщики - Роберто Боланьо

Мы спросили, читала ли Сесария книжки. И что. Если она обратила внимание. Да, действительно много читала, но ни одного названия (а Сесария постоянно брала книги в библиотеке и всюду таскала их с собой) учительница не запомнила. На консервном заводе Сесария работала с восьми утра до шести вечера, поэтому читать особо времени не было, но учительница подозревала, что та читает по ночам вместо того, чтобы спать. Потом консервный завод закрылся, и Сесария на какое-то время осталась без заработка. Произошло это году в 45-м. Однажды они из кино пошли к ней. К этому времени учительница вышла замуж и редко встречалась с Сесарией. В этой комнате на Рубена Дарио она и была-то лишь один раз. Её муж, человек в остальных отношениях просто прекрасный, дружбу с Сесарией не одобрял. Улица Рубена Дарио в те времена была настоящей клоакой, где собиралась вся шваль со всей Санта-Терезы. Бытовой мордобой в пулькериях (в квартале их было несколько) переходил в поножовщину минимум раз в неделю, кончаясь кровавой резнёй. Жили там в основном безработные, либо оставшиеся без места, либо крестьяне, которые бросили всё и уехали в город. В школу детей не пускали. Последнее было известно учительнице потому, что не раз этих самых детей приводила в школу Сесария, чтобы их там записали. Ещё проститутки и их сутенёры. Порядочная женщина там жить не стала бы (вполне возможно, что именно это настроило мужа учительницы против Сесарии). Если она поначалу не обратила внимания, лишь потому, что в квартире Сесарии она побывала ещё до замужества, когда была, по её выражению, «слишком наивна и беззаботна».

Во второй раз всё было уже по-другому. Грязь и нищета улицы Дарио обрушилась на неё с беспощадностью смерти. Комната, хоть и была чисто прибрана, — всё аккуратно расставлено, как и следует ждать от бывшей учительницы, — тем не менее наводила сжимавшую сердце тоску. Эта комната была слишком веским доказательством того, какая почти непреодолимая пропасть отделяет Сесарию от подруги. Там не то что царил беспорядок, не то чтобы пахло (Белано задал вопрос), не то чтоб убожество обстановки выходило за грани пристойности, или мерзость так и врывалась внутрь помещения с улицы. Было, однако, что-то неуловимое, наводящее на мысль, что в этом заброшенном жалком углу поселилась ненорма, разорваны связи с действительностью (кто, интересно, их разорвал, как не сама Сесария?), и что с течением дней она только становится дальше от этой действительности, и, самое худшее из подозрений, что эту ненорму, эту оторванность Сесария создаёт специально.

Что там увидела учительница? Железная кровать, стол, заваленный бумагами, как минимум два десятка чёрных тетрадей в двух стопках, из угла в угол — верёвка с довольно жалкой одеждой, индейское одеяло, тумбочка с парафиновой горелкой, три библиотечные книги (названий не помнит), пара туфель без каблука, пара чёрных чулок (из постели торчала), кожаный чемоданчик в углу, вешалочка за дверью с соломенной шляпой, покрашенной в чёрное, также продукты питания: батон хлеба, две банки, с кофе и с сахаром, и надкусанная шоколадка, которой Сесария всё порывалась её угостить, но учительница отказалась. Из странных вещей там был складной нож с костяной ручкой и словом «Каборка», выгравированным на лезвии. Когда она спросила, зачем Сесарии нож, та сказала «а как же, я же в смертельной опасности». И засмеялась. Звук врезался в память учительнице. От голых стен (сначала в комнате, потом на лестницах) отскочило как будто бы эхо, оно докатилось до улицы и только там замерло. Учительнице показалось, что над улицей Дарио, как по заказу, установилась мёртвая тишина, смолкли все радиоприёмники, перестали болтать люди, один только голос Сесарии нёсся и нёсся. Учительница упёрлась взглядом в план территории консервного завода, висевший у Сесарии над кроватью (может, она и ошиблась, и это было что-то другое), и пока Сесария что-то рассказывала (не то чтобы вяло, но без особого напора, и это «что-то» было бы лучше забыть, хотя учительница, увы, всё помнит до слова и разобралась, о чём речь, если не прямо тогда, то хотя бы теперь, спустя годы), так вот пока она слушала, глаза её бродили по карте завода, начерченной рукой Сесарии, в отдельных местах очень чётко, детально, в других — общо и неясно, но с пометками на полях, которые тоже между собой различались: одни неразборчиво и вдруг другие большими печатными буквами, да ещё с восклицательным знаком. Можно было подумать, Сесария сделала вовсе не схему завода, а схему себя, выявляя объекты, которые раньше в глаза не бросались. Учительница вынуждена была сидеть на краю кровати с закрытыми глазами и всё слушать, слушать, что говорила Сесария. Ей становилось всё более дурно, однако она взяла себя в руки и спросила, зачем Сесария нарисовала план завода. И та сказала что-то о грядущих днях, но учительница сделала для себя вывод, что Сесария занялась столь бесполезным трудом лишь от жизненного одиночества. А та всё продолжала твердить о грядущем, и учительница, чтобы сменить тему, спросила, о каких датах и сроках идёт речь. Когда всё это будет? И Сесария назвала дату: где-то около 2600 года. Две тысячи шестисотые. И потом — после того, как учительница еле сдержалась, чтобы не прыснуть, услышав такую с потолка взятую цифру, но, видимо, всё-таки прыснула, только Сесария вряд ли заметила, — потом Сесария засмеялась сама, но на этот раз эхо осталось в пределах квартиры.

Потом напряжение в комнате, как вспоминает учительница, пошло на спад, или так показалось, поскольку вскорости она ушла и снова увидела Сесарию только недели через две. При этой следующей встрече Сесария рассказала, что уезжает из Санта-Терезы. На прощанье принесла учительнице в подарок одну из тетрадей в чёрной обложке, самую тоненькую изо всех. Вы её сохранили? — тут же встрял Белано. Нет, что вы. Муж прочитал и выбросил в мусор. А, может быть, просто пропала, мы потом переезжали, а при переездах за всякой мелочью не уследишь. Но вы-то сами читали? — спросил Белано. Да, посмотрела, там в основном были соображения о мексиканской системе образования, кое-что разумно, но многое совершенно не к месту. Сесария ненавидела Васконселоса так страстно, что эта ненависть походила порой на любовь. Там содержался план поголовной ликвидации безграмотности, и учительница не смогла его