Дикие сыщики - Роберто Боланьо

Поговорили с учительницей. Она учит испанскому и языку папаго — эти индейцы живут между Сонорой и Аризоной. Мы спросили, кто она, папаго или нет. Нет, она из Гуйамаса, ответила она, у неё дедушка был индеец-майя. Мы спросили, зачем же тогда она преподаёт язык папаго. Чтобы он не забылся, сказала она. Их и осталось всего сотни две на всю Мексику. Да, маловато, — согласились мы. В Аризоне их шестнадцать тысяч, а в Мексике только двести. И сколько же папаго у вас в посёлке? Человек двадцать, — сказала учительница, — только дело не в этом, всё равно надо учить. Потом она нам объяснила, что сами папаго называют себя по-другому — оодам, а пимы называют себя ооб, а сёри — конкаак. Мы рассказали, что были в Бахиа-Кино, в Пунта-Чуэке и Эль-Доларе и по дороге слышали рыбаков, поющих народные песни индейцев сери. Учительница удивилась. Конкааков, сказала она, наберётся едва сотен семь, и они не рыбачат. Значит, может быть, другие рыбаки выучили индейскую песню сери? Может и так, — сказала учительница, — но только скорее всего они вас надурили. Потом она нас пригласила к себе, чтобы накормить. Она живёт одна. Мы спросили, не хочется ей переехать куда-нибудь в Эрмосильо или в Мехико? Она сказала нет. Ей нравится здесь. Потом мы пошли в гости к старой индейской женщине в километре от Эль-Кубо. У неё домик из необожжённого кирпича, состоящий из трёх комнат, две пустые, а в третьей она живёт вместе со всякой домашней скотиной, но там почти не воняет — ветер пустыни уносит все запахи через окошки без стёкол.

Учительница разъяснила индейской старухе на её языке, что мы интересуемся Сесарией Тинахеро. Старуха послушала-послушала, перевела глаза на нас и сказала: уй! Белано и Лима переглянулись, явно гадая, «уй» — это на папаго? Или на языке, на котором думают все? Хорошая женщина, — сказала старуха. И жила с хорошим человеком. Оба хорошие люди. Учительница посмотрела на нас и улыбнулась. Он был какой? — спросил Белано, отмеряя рукой разный рост. Средний, — сказала старуха, — худой, а глаза — светлые-светлые. Светлые, вот такие? — спросил Белано, взяв со стены миндальную ветку. Такие, — сказала старуха. Средний — такой? — спросил Белано, довольно низко приподняв руку. Да, вот такого среднего-среднего, — согласилась старуха. А Сесария Тинахеро? — спросил Белано. Осталась одна, — сказала старуха, — уехала с ним, а вернулась одна. Сколько она прожила здесь? А как школа, детишек учила. С год? — уточнил Белано. Старуха взглянула мимо Белано и Лимы, как будто не видит, на Лупе же с большой симпатией остановила взгляд и что-то спросила. Учительница перевела: кто из них твой? Лупе улыбнулась — мне было не видно, она стояла у меня за спиной, но я знаю, что улыбнулась, — и ответила: никто. Вот и у неё не стало мужчины, — сказала старуха. — Уехала вместе с ним, а вернулась одна. Она осталась учительницей? — спросил Белано. Старуха что-то сказала на папаго. Она жила в школе, — перевела учительница, — но детей уже не учила. Теперь-то по-новому, лучше, не так, как тогда. — сказала старуха. Это ещё неизвестно, — сказала учительница. А что потом? Старуха заговорила на папаго, одно за другим нанизывая слова, которые понимала только учительница, но смотрела на нас и в конце улыбнулась. Она пожила в школе, а потом ушла, — перевела учительница. — Что-то вроде «совсем отощала», кожа да кости, но я не уверена, она путает разные вещи. Хотя… Если учесть, что она не работала, денег взять было неоткуда, понятно она отощала — не ела, наверное, ничего. Ела, — раздался тут голос индейской старухи, и от неожиданности все мы подпрыгнули. Мы все носили еду — я, моя мама, — кожа да кости, глаза ввалились. Как коралильо. Коралильо? — переспросил Белано. Коралловая змейка, micruroides euryxanthus, ядовитая страшно, — сказала учительница. Да уж я понял, как они дружили, — сказал Белано. — И как скоро она ушла? Так и ушла, — сказала старуха, не уточняя про время. У папаго, — пояснила учительница, — отмерить время — это всё равно что отмерить кусок вечности. В каком состоянии она была, когда уходила? — спросил Белано. Тощая, как коралильо, — сказала старуха.

После разговора (начинало уже вечереть) старуха проводила нас до Эль-Кубо, чтобы показать дом, в котором жила Сесария Тинахеро. Он стоял рядом с разваливающимися от старости корралями, где прогнили все балки, и рядом с сараем, в котором когда-то хранили сельскохозяйственный инвентарь, но теперь он был пустой. Дом был малюсенький, дворик с пересохшей землёй, но, когда мы подошли, в его единственном окошке горел свет. Постучимся? — сказал Белано. Не вижу смысла, — сказал Лима. Так что мы пошли назад к дому старой индейской женщины, взбираясь по холмам, сказали ей спасибо за все, пожелали спокойной ночи и вернулись в Эль-Кубо одни — по-настоящему, одна осталась она, а не мы.

Ночевать мы пришли к учительнице. После еды Лима стал читать Уильяма Блейка, Белано с учительницей ушли гулять по пустыне и по возвращении удалились к ней в комнату, мы с Лупе помыли посуду и вышли выкурить по сигарете во двор, глядя на звёзды, а кончили тем, что любили друг друга в «импале». Вернувшись в дом, увидели, что Лима спит на полу, прижав к себе книжку, а из комнаты учительницы доносятся характерные звуки, оповестившие нас о том, что ни тот, ни другая из этой комнаты больше уже не появятся до утра. Так что мы накрыли Лиму одеялом, постелили себе на полу и погасили свет. В восемь утра учительница вошла в комнату и разбудила Лиму. Уборная находилась во дворе. А когда мы вернулись, все окна были открыты, а на столе нас ждал свежесваренный в горшочке кофе.

На улице мы распрощались. Мы предложили подвезти учительницу до школы, но она отказалась. Когда мы вернулись в Эрмосильо, у меня было не только ощущение, что я облазил каждую пядь этой земли, но что я здесь родился.

23 января

Побывали в сонорском Институте культуры, Национальном институте коренных народов, в Бюро народных промыслов (сонорское отделение), в Национальном совете по образованию, в архиве Секретариата образования (всё того же Сонорского района), Национальном институте антропологии и истории (с региональным центром в Соноре) и, по второму разу в университете Пенья Таурина Пило Йанес. Только в