Сестра молчания - Мария Владимировна Воронова

– Хорошо, суть я поняла, но скажите, кто меня обвиняет? – спросила Мура, понимая, что на этот вопрос ответа точно не получит.

– Вы не о том беспокоитесь, Павлова, – сказал райкомовец, – не обвиняют, а сигнализируют о вашем поведении честные и бдительные граждане, этого для вас довольно.

Мура поморщилась. Человек человеку друг, товарищ и брат, провозглашает советская власть, но как дробит, как шатает все человеческие связи… Сначала родственные, когда надо было публично и официально, через собрание коллектива и газетное объявление отрекаться от родителей и супругов, если те имели неподходящее происхождение или жили нетрудовыми доходами. Или отрекайся, рви по живому, или сам тони в канаве на обочине жизни вместе со своей неподходящей родней. А если супруга или родителей взяли по политической статье, то тем более надо отрекаться. Публично, с помпой, с пафосом. Мать убийцы имеет право пожалеть сына и послать ему в лагерь передачу, а мать троцкиста – нет. Недостойны эти выродки участия даже от самых близких.

Расшатала власть, разорвала все семейное и родовое, теперь вот за простые человеческие отношения взялась.

Раньше тоже всякое бывало, но если один большевик обвинял другого, то он выходил открыто и обличал от своего имени. Правильно ли это было по сути, вопрос десятый, главное, что обвиняемый знал, кто идет против него. А теперь, со всеми этими «поступил сигнал» и «стало известно», ты никогда не поймешь, кто на тебя донес. Будешь подозревать всех, соответственно и доверять не сможешь никому, а какая дружба без доверия? Да ладно дружба, это роскошь по нынешним временам, даже простые трудовые отношения без доверия выстраивать очень тяжело. Когда ты знаешь, кто тебя предал, то и тебе легче, да и человек, выступивший с открытым забралом, все же не до конца предатель. А теперь… Теперь ты знаешь, что предателем может оказаться кто угодно из твоего окружения, и с этим чувством и самому сделаться предателем гораздо легче. С волками жить, как говорится…

Мура сглотнула.

– Когда вся наша партия, весь народ призывает к усилению бдительности, партийный руководитель проявляет вопиющую беспечность! – Райкомовец слегка переборщил с патетикой и пустил петуха, но быстро откашлялся и перешел на нормальный тон: – Хотелось бы верить, что это беспечность и некомпетентность, но больше похоже на действия врага!

«Сюда бы сейчас парочку доцентов с кафедры психиатрии, – с тоской подумала Мура, – они бы вам быстро объяснили, что такое паранойя и как с ней бороться». Вслух она снова ничего не сказала. Опыт подсказывал, что сначала надо дать всем спустить пар, продемонстрировать свое негодование и верность Ленину-Сталину и только после этого начинать оправдываться. Вопрос-то и правда щекотливый, тут надо на холодную голову. Странное у нее сейчас было состояние: с одной стороны, совершенно ясно, что с ней все уже кончено, и если не прямо отсюда она поедет в лагерь, то ночью за нею точно придут, но в то же время сквозь это мертвящее понимание пробивался какой-то жульнический цыганский азарт, острое желание обвести это дурацкое бюро вокруг пальца и выскользнуть из ледяной хватки товарищей по партии.

– И если бы только это был единичный случай! – сокрушенно покачал головой председатель.

Мура смотрела на него и не верила, что это тот же самый человек, что получал подзатыльник от ее отца за то, что называл ее Гаврошем, и угощал ее каменными пряниками с крошками табаку, прилипшими к глазури. «Хотя почему меня это удивляет? Все правильно, все идет своим чередом, и Гаврош обязательно должен погибнуть на баррикадах!»

Наверное, председатель тоже вспомнил про пряники и Гавроша, потому что вдруг отвел глаза, вздохнул и скороговоркой закончил, что, несмотря на указания вышестоящих партийных органов и директиву НКВД, от парторганизации академии не поступило в Комиссариат внутренних дел ни одного сигнала.

– Неужели ни один член трудового коллектива не высказывался отрицательно или вы решили замолчать все вражеские выпады?

Мура вздохнула, выдержала паузу, но поскольку выкриков, которые ей не хотелось бы называть верноподданническими, но другого слова она не находила, не последовало, то начала оправдываться.

– Товарищи, надо учитывать, что в моем ведении находится довольно специфический коллектив, – осторожно начала она и вновь притормозила, давая желающим возможность выкрикнуть, что они ей никакие не товарищи. Бюро почему-то промолчало, и она продолжила: – Всем известно, что врач – это особая профессия. Конечно, не все врачи в нашем коллективе члены партии или хотя бы кандидаты, но коммунисты в душе все до единого. Ведь в самом деле, не может не разделять наших идей человек, поставивший своей целью спасение жизней и служение людям. За средний медперсонал я тоже ручаюсь. Все члены нашего коллектива являют собой пример настоящего коммунистического труда. Это так, товарищи, все без исключения. Так принято у нас. Новые, кто приходит, или быстро включаются в работу, или так же быстро уходят, если понимают, что такая служба не по ним. Все наши товарищи работают сверхурочно, руководствуясь только интересами больного, опытные врачи приходят на помощь молодым в свое свободное время, не требуя за это никакой дополнительной оплаты. Работы очень много, и на досужие разговоры не остается ни времени, ни сил.

– То есть, Павлова, вы считаете политическую грамотность досужими разговорами?

– Ну конечно же нет! С политграмотой у нас все в порядке, мы регулярно проводим общие собрания, где разъясняем коллективу генеральную линию партии и наши главные задачи. Охват стопроцентный, это я вам могу точно сказать. Все наши сотрудники знают, что мы идем к коммунизму, и не сомневаются в нашей родной партии. А что касается смерти Сергея Мироновича… Вы поймите, что медицинский работник – это медицинский работник. Для него человеческая жизнь является высшей ценностью. Чтобы медик радовался чьей-то смерти или говорил плохо о покойном, это просто невозможно. Физически. Это барьер, который ему не переступить. Ну как приличный мужчина не будет материться в присутствии женщин и детей. Язык не повернется, и все. Поэтому нет ничего удивительного, что я не подала ни одной докладной в НКВД, ибо в медицинской среде злорадство по поводу смерти человека и хула на покойного просто невозможны, немыслимы.

– Что вы говорите… А как же Воинов и Гуревич? Они что, не медики? Не врачи?

– Врачи, и очень хорошие.

– Что же тогда случилось с их врачебной моралью? – процедила Розалия Станиславовна. – Ведь, право слово, от таких речей Гиппократ