Сестра молчания - Мария Владимировна Воронова

После убийства Кирова многие старые товарищи исчезли, вместо них появились незнакомые, по большей части молодые лица, и райком не стал исключением. Уцелел каким-то чудом секретарь, да живая легенда Розалия Станиславовна Карпова, сухая старуха с внешностью классной дамы, глядя на которую никогда не подумаешь, что в Гражданскую она была комиссаром фронта. Смотрела она на заблудшую овцу с неприязнью, что, впрочем, Муру не насторожило. Весь обком знал, что Карпова терпеть не может женщин, чьи биографии хоть немного похожи на ее собственную.

Остальных членов бюро Мура не знала, но заметила, что большинству этих холеных, сытых мужчин едва ли исполнилось тридцать, стало быть, в годы революции и Гражданской войны они были еще совсем дети. Возможно, помогали чем-то взрослым, но вряд ли выстрадали Октябрь, вынесли его на своих плечах. Вряд ли, вряд ли… У настоящих революционеров не бывает таких деревянных лиц. «Лица деревянные, души бумажные», – хмыкнула она про себя, чтобы приободриться и потому, что стол секретаря действительно был завален документацией на любой вкус. Тут тебе и скоросшиватели, и папки с засаленными тесемками, и бумаги россыпью, и желтоватые листки, и зеленоватые, и машинопись, и от руки, и даже тетрадные листки с кляксами. Заглавная буква «С» на одном таком листке напоминала сломанное колесо.

Оглядев собрание повнимательнее, Мура заметила, что только Розалия Станиславовна может сравниться с нею в скромности внешнего облика, и то потому, что не хочет расставаться со своим дореволюционным гардеробом. Председатель еще во френче, но это маскарад, мол, смотрите, какой я боевитый и преданный народу. А молодежь вся в добротных костюмах, так что Муре вдруг сделалось стыдно за свой видавший виды пиджачок и стоптанные туфли, оказавшиеся на виду у этих холеных товарищей.

Сидевший к ней ближе всех райкомовец достал пачку папирос и закурил с таким видом, будто настолько взволнован проступками товарища Павловой, что только табак поможет ему хоть чуть-чуть прийти в себя. Закурила и Розалия Станиславовна, оторвав фильтр у крепчайшего «Казбека» и вставив обезглавленную папиросу в длиннейший мундштук.

Мура по-балетному вывернула носки, надеясь, что так убожество ее обувки меньше будет бросаться в глаза.

– Итак, товарищ Павлова, поступил сигнал, – начал председатель внушительно, – что вы укрываете врагов трудового народа.

– Я? – воскликнула Мура, от удивления забыв, где находится. – Да никогда в жизни!

– Верно, верно, – пророкотал председатель, – мы знаем вас, товарищ Павлова, как настоящего коммуниста и преданного борца за дело революции, но сигнал поступил, и мы обязаны на него отреагировать.

– Где же я их укрываю? У нас на семью одна комната в коммуналке, и никто посторонний у нас не живет. Пойдемте, проверим, если хотите.

– Ах, Мария Степановна, врагам, к сожалению, есть где жить, пока они маскируются под честных советских граждан, – вздохнул председатель, видимо сокрушаясь, что у него нет лакмусовой бумажки, с помощью которой он мог безошибочно определять врагов среди честных граждан, выводить их на чистую воду и лишать прописки и жилплощади.

– В любом случае я не совершала ничего, что шло бы против политики партии и правительства, – отчеканила Мура.

– Ох, так ли это, товарищ Павлова? – Председатель тоже закурил, но не взволнованно, как его младший товарищ, а степенно и рассудительно. – Вы, возможно, и правда не чувствуете за собой вины, между тем нам стало известно, что вы не доложили в НКВД о злобных выпадах ваших сотрудников в адрес товарища Кирова, хотя это входит в ваши прямые обязанности. Я проверял, в обкоме вас ознакомили под роспись, что вы лично и вся ваша парторганизация в целом должны следить за настроениями в коллективе, смотреть, как относятся трудящиеся к убийству товарища Кирова, и сообщать о любых вражеских выходках. Вы не выполнили этот приказ. Почему?

«По кочану, – мысленно огрызнулась Мура, пытаясь отогнать затапливающую сердце холодную тоску. – Донесли все-таки… Кто? Антипова? Но зачем ей, я ведь устроила ей место парторга в терапии и обещала быстрый рост… Ну сковырнет она меня этим доносом, придет новый человек, который везде поставит своих людей, и склочная и тупая Елена Егоровна ему ни на черта не сдалась… Или она надеется, убрав меня, сама занять мое место? Неужели не понимает, что не доросла пока? Надо лет пять поработать на ячейке, покрутиться, примелькаться перед начальством, проявить себя, а потом уж только освобождать себе заветное кресло. С другой стороны, умом мадам не блещет, может и не понимать… А если Катя? Я ведь сама вызывала ее как свидетельницу болтовни Воинова с Гуревичем, может, она и доложила, что никуда дальше это не пошло».

От этого предположения Муре стало так противно, что появился даже мыльный вкус во рту. Нет, Катя Холоденко хорошая, порядочная девушка, но, с другой стороны, ведь вернулась в город. Вдруг донос на Муру был ее входным билетом обратно в ленинградскую жизнь? И как осудить бедного ребенка, ведь прятаться и мыкаться всю жизнь по чужим углам ой какой не подарок? Бродяжничество и лагерь или донос, который по сути и не донос, а правда, что из этого выберет молодая девушка?

Мура сглотнула. Мыльный вкус никуда не делся.

– А откуда это стало известно? – спросила она хрипло.

– Что? – не понял председатель.

– Вы говорите, стало известно. Но не могло же это произойти само собой, во сне там или наваждение, или на стенке вдруг проступили письмена…

– Что вы себе позволяете, Павлова? – райкомовец вскрикнул коротко и сухо, как сучок треснул под ногой.

Розалия Станиславовна внезапно засмеялась. Впервые в жизни увидев улыбку на ее лице, Мура оторопела.

– Отвечайте по существу вопроса, – бросил председатель.

– Я бы с удовольствием, но я пока ничего не знаю, – сказала Мура, решив, что терять ей нечего, – скажите, в чем меня обвиняют и кто выдвигает обвинения, и я все объясню.

– Извольте. Я не хотел повторять этих мерзких слов, особенно в стенах, которые помнят самого товарища Кирова, но раз вы увиливаете, не хотите признаться, то, видимо, придется напомнить, что вам, Павлова, было известно, что двое сотрудников подведомственного вам учреждения, Гуревич и Воинов, публично заявили, что Сергей Миронович заслужил смерть и хорошо, что его убили.

Тут председатель глубоко затянулся, будто с помощью табака уничтожал в своей ротовой полости осадок от этих кощунственных слов.

Райкомовец нервно загасил папиросу в тяжелой латунной пепельнице и откашлялся:

– Даже будучи простой советской гражданкой, вы обязаны были заявить об этих страшных словах в НКВД! – воскликнул он. – Ну а уж когда секретарь партийной организации молчит о злобных выпадах врагов, то это можно расценивать только как вредительство!

«А может