Дикие сыщики - Роберто Боланьо

общем, с Артуро они выдержали друг друга неделю. Как раз тогда он возвращался, и поезд едва-едва не сошёл с рельсов. По словам Артуро, машинист остановился посреди поля, и проводники отправились осматривать рельсы, пока не нашли отстающую деталь — какую-то фигулину снизу поезда, которая наполовину отвалилась. Уму непостижимо, как никто не заметил раньше. То ли всё это бредни Артуро, то ли там все были пьяные. Если верить ему, то единственным пассажиром, кто слез вместе с проводниками искать неполадку, был сам Артуро. Наверное, именно в этот момент ожесточенного поиска, что там именно отвалилось под поездом, у него зародилась безумная мысль о побеге. И дальше уже могло быть только хуже: пробыв от силы пять дней в Каталонии, он принялся опять грезить, что надо ехать к любимой, а что еще делать. Названивал ей ежедневно, до семи раз в день, и обычно они либо страшно ругались, либо клялись, что друг без друга не могут. На эти звонки он выбросил кучу денег, и вот, не прошло и недели, опять сидел в поезде на пути к ней. Как бы он ни подслащивал при пересказе, вторая поездка вышла ничуть не лучше первой, а то и ещё более удручающей. Только он почему-то вбил себе в голову, что очень любит грёбаную андалузку. Потом заболел и подался назад в Каталонию, я так и не поняла, она его выпроводила, или он сам не выдержал и решил ехать обратно, но факт остаётся фактом, она дала ему сесть на поезд с температурой сорок градусов, я бы врага своего в таком виде не посадила на поезд, заметила я (хоть у меня их и нету). А он в ответ забормотал: ну, понимаешь, нам надо было расстаться, мы поедом ели друг друга. Заткнись, оборвала я. Она просто не любит тебя. И никогда не любила. Она сумасшедшая девка, и это тебя почему-то цепляет, однако она и не думала тебя любить. В мыслях не было! И в какой-то другой день, когда я снова увидела его в «Сирене», я возобновила этот разговор, добавив: думай о главном. Сын и здоровье. Здоровье и сын. Беспокойся об этом и позабудь посторонние глупости. Странно, что умный мужик может быть таким дураком.

Потом у нас были соревнования по бодибилдингу местного значения, в Ла Бисбале, и я заняла второе место и была жутко довольна собой, задержалась там с одним персонажем по имени Хуанма Пачеко, родом он был из Севильи, служил вышибалой в том клубе, где я выступала, когда-то он тоже был культуристом. Когда я опять добралась до Мальграта, Артуро там не было. На двери я нашла записку, что он вернётся через три дня. Откуда, не написал, но я решила, что поехал к сыну. Однако по здравом размышлении невозможно было не заключить, что для того, чтобы повидаться с сыном, трех дней не нужно. Спустя дня четыре он, правда, вернулся, сияющий как никогда. Желания расспрашивать не было, сам он не стал говорить, куда ездил. Но однажды вечером снова явился в «Сирену», и мы принялись общаться как ни в чем не бывало, как будто в последний раз перед этим встречались утром за завтраком. Он сидел до закрытия, потом мы пошли домой, но хотелось еще пообщаться, и я предложила зайти куда-нибудь выпить, например в бар, где хозяином был мой знакомый, но он почему-то рвался домой. Впрочем, шёл медленно, не торопился. В этот час на Пасео Маритимо нет ни души, легко дышится, только бриз с моря да музыка из близлежащих кафе, которые еще открыты. Я была в разговорчивом настроении, долго ему распиналась про Хуанму Пачеко. Закончив, спросила: ну, что ты думаешь по этому поводу? Имя хорошее, ответил он. На самом-то деле его зовут Хуан Мануэль, призналась я. Да я догадался, что он его выдумал, сказал Артуро. По-моему, это серьезно, добавила я. Он закурил и сел на скамейку, они там стоят, на Пасео. Я села рядом и бесконечно несла чепуху, не в силах заткнуться: мне сделались вдруг совершенно понятны и все его глупые речи, и все деяния, совершенно понятны хотя бы на тот момент. Я сама бы не прочь бросить всё и уехать куда-нибудь в Африку, а перед нами лежало море, вдали огоньки, маленькие трейлеры, я была способна на все и особенно на дальние путешествия. Хорошо бы начался шторм, сказала я. Он откликнулся, не накаркай, похоже и так пойдет дождь. Я засмеялась. И тут же спросила: скажи мне, так чем ты все эти дни занимался? Ничем, сказал он, думал, смотрел кино. Что смотрел? «Сияние»[127], сказал он. Чудовищный фильм, заметила я, я смотрела когда-то давно, всю ночь потом не могла заснуть. А по-моему отличный, не согласился Артуро. Потом мы молчали, смотрели на море. Луну было не видно, а огоньки рыбачьих шаланд уже ушли. Ты помнишь роман, который писал Торранс? — внезапно сказал Артуро. Какой еще Торранс? — удивилась я. Негодяй из фильма, Джек Николсон. Ах, ну да, правильно, эта сволочь писала роман, хотя по правде я как-то об этом забыла. В нем было больше пятисот страниц, сказал Артуро и плюнул в сторону берега. Я никогда раньше не видела, чтоб он плевался. Прости, что-то мне нехорошо, подкатило к желудку, сказал он. Ничего страшного, сказала я. Он исписал пятьсот страниц, хотя всё, что писал, было одно-единственное предложение, изображенное разными способами — то большими буквами, то маленькими, то в два столбика, то с подчёркиванием, но всегда одно и то же и ничего больше. А само предложение ты помнишь?

Я покачала головой: нет, конечно, у меня вообще ужасная память, я помню только топор, и что в конце мальчика с матерью все же спасли. All work and no play makes Jack a dull boy,[128] сказал Артуро. Он был умалишённый, сказала я и, отвернувшись от моря, взглянула на Артуро, сидящего рядом со мной, и вид у него был такой, словно ему вот-вот сделается дурно. А ведь мог бы быть неплохой роман, сказал он. Ты меня пугаешь, отозвалась я, каким образом из бесконечного повторения одной фразы может получиться роман? Это насколько же надо ни в грош не ставить читателя! Вообрази, жизнь и без того паскудна, а тут идешь в магазин, платишь деньги, приносишь книжку домой, открываешь, а там «одна работа» — и ничего больше. Это как если я вместо виски начну разливать по рюмкам холодный чай. Выглядит так