Дикие сыщики - Роберто Боланьо

так много он прочитал, как пытается теперь представить. Я бы и больше сказала, но поддерживать разговор было трудно, мне приходилось выскакивать из-за стойки обслуживать клиентов. Артуро сидел на табурете, и, выбегая, я успевала взглянуть на его склонённую шею, и мне становилось так жалко его, либо искала лицо в зеркале над стойкой бара, за рядами бутылок. Потом смена моя кончалась. И вот один раз, после смены, было часа три утра, мы шли домой, и я предложила завалиться в ночной клуб на побережье, но он сказал, что устал и что хочет домой, и по пути я спросила, ну ладно, допустим я в это поверю, и что же тогда остаётся делать человеку, прочитавшему все книги в мире и перелюбившему всех женщин в мире, то есть, какой выход рекомендует французский поэт. Странствовать, сказал он, не сидеть на месте, на что я вынуждена была заметить, что, если уж мы заговорили о странствиях, посмотри на себя, ты же даже в Пинеду ни разу не выбрался, и он промолчал.

Удивительно, но после той ночи я не могла забыть это стихотворение. Не скажу, чтобы я думала о нём постоянно, но часто. То, что там сказано, не перестало быть чушью, но как её выкинуть из головы? Один раз, не дождавшись Артуро в «Сирене», я уехала в Барселону. Я не контролирую этих вещей: так найдёт иногда желание завалиться куда-нибудь, и делай что хочешь. Вернулась на следующий день, часов в десять утра, в жутком виде. Он сидел у себя, за запертой дверью. Я забралась в постель и заснула под стук его пишущей машинки. В полдень он постучался и, когда я не ответила, просто вошёл и спросил, как я себя чувствую. Ты что, сегодня не работаешь? — удивился он. Да пошли они на хуй. Ладно, я сделаю чай, сказал он. Но ещё до того, как он принёс чай, я вылезла из кровати, оделась, водрузила на нос тёмные очки и вышла в общую комнату. Думала, будет рвать, но не вырвало. На щеке красовался синяк, не удалось ничем скрыть, я ждала, что он спросит, в чём дело, но он не спросил. Из «Сирены» меня не уволили разве что чудом. Вечером захотелось сходить куда-нибудь выпить с друзьями, Артуро отправился вместе со мной. Мы завалились в бар на Пасео Маритимо, подошли мои друзья, потом перебрались в Бланес, потом в Льорет. Помню, в какой-то момент я сказала Артуро, пора перестать заниматься фигнёй, делай то, что ты любишь, а ты же на самом деле любишь только две вещи — сына и свои романы. Ну так вот этим и занимайся. Обсуждать сына он одновременно любил и не любил. Показывал мне фотографию мальчика лет пяти, очень похожего на отца. Везучая ты сволочь, сказала я. Да, везучая, отреагировал он. Зачем ты, дубина, ушёл, дальше губить здоровье, считаешь, ещё не допрыгался?

И отчего не наладить нормальную жизнь, ребёнка забрать, завести себе женщину, чтобы любила по-настоящему? Что любопытно, я знаю, он был не пьян, но вёл себя будто пьяный. Он утверждал, что пьянеет синхронно со всеми, когда вокруг пьют. Или я сама так набралась, что уже не могла отличить, кто действительно пьяный, кто нет.

А ты вообще напивался когда-нибудь? — спросила я его как-то утром. Конечно, ответил он, как любой человек. Хотя в целом я предпочитаю быть трезвым. Заметно, сказала я.

Однажды я подралась с чуваком, он первый ко мне привязался. В «Сирене». Сначала долго хамил, я не выдержала, пойдём выйдем, и ты повторишь что сказал. Я сгоряча не заметила, что он с компанией. Такие промашки меня и погубят. Он вышел за мной, и я тут же взяла его руки в замок и опрокинула его на землю. Дружки попытались вмешаться, но менеджер «Сирены» вместе с подоспевшим Артуро их отговорили. Я ничего вокруг не замечала, пока не появились Артуро и менеджер, но когда их увидела, мне сразу стало, не знаю как выразить, вдруг ощутила свободу — меня любят, меня защищают и прикрывают тылы, значит есть за что, значит нужна, это было прекрасное чувство. А потом и Пепе заявился, случайно совпало, и к пяти утра мы лежали в постели и занимались любовью, и так хорошо на душе. Полное счастье. Потом я закрыла глаза и в уме стала перебирать, сцену за сценой, прошедшую ночь, от всякой гадости и мордобоя до этих прекрасных моментов, и как они перетекали друг в друга, и не было бы одних, не было бы и других, и я думала так и шептала в ухо Пепе разные вещи, и вдруг — бээмц! — вспомнила об Артуро, услышала стук его машинки, и вместо того, чтобы мимолётно подумать «вот хороший парень» или «все мы молодцы, и Артуро, и все остальные», я стала всерьёз размышлять о своём постояльце, о его жизненной ситуации и дала себе твёрдое обещание ему помочь. Утром мы разминались с Пепе, а Артуро смотрел, сидя там, где обычно сидел, и я стала с ним пикироваться. Что я говорила, точно не помню, но смысл, что устрой наконец выходной, что ты пашешь как нанятый, лучше езжай встреться с сыном. Причём я, наверное, так напирала, что он неожиданно взял и поддался, и тут же Пепе предложил подбросить его до Арениса.

В «Сирену» вечером он не пришёл.

И вот, в три утра, возвращаюсь домой и вижу Артуро в телефонной будке на Пасео Маритимо. Я приметила его издалека. У будки столпилась горсточка пьяных туристов, по-видимому телефон не работал. У тротуара стояла машина, дверца распахнута, музыка гремит на полную мощь. Подойдя ближе (я была с Кристиной), я рассмотрела Артуро получше. Задолго до того, как мне стало видно лицо (он стоял спиной, вдвинувшись в будку), я поняла, что если он и не плачет, то вот-вот расплачется. Может, напился наконец? Обкурился? Так и нахлынули эти вопросы, когда я рванула к нему, обгоняя Кристину. На секунду, ловя на себе недоуменные взгляды туристов, я решила, что обозналась. На нём была гавайская рубашка, которую я никогда не видела раньше. Я тронула его за плечо и сказала, Артуро, а я думала, ты сегодня останешься на ночь в Аренисе. Он повернулся и сказал: ох, привет. Потом повесил телефонную трубку и обратился к нам, ко мне и Кристине, которая тоже подоспела к этому моменту. Я заметила, что он не вынул сдачу из автомата. На вид полторы тыщи песет, уж точно