Отрыв - Жан-Луи Байи
Я признал. Я даже подумал: самый подходящий момент поднять бокал и прокричать:
— За театр Пилатра!
— Ведь ты заметил, что на этом фамилия не заканчивается. Там есть сюрприз — Розье… После решительного взлета первого слова, терпкого, сложного, богатого, многогранного, но в конце концов неудобного, театр покрывается цветами и наполняется ароматом из детства благодаря протяжной «з»! Разве ты не понимаешь: все то, что мы переживаем сегодня утром, вписывается в эту фамилию? Буквально только что: мучительные маневры, осторожно расстеленная ткань, по всем правилам распластанная по мокрой от росы траве под небом, еще затянутым ночными тучами. Зажигается огонь, вдыхается жизнь, как вдруг — сюрприз. С высоты полета поля, города и заводы внизу превращаются в яркое цветочное поле, а мы, словно дети, аплодируем спектаклю!
Он снова разлил шампанское по бокалам, и мы проорали очередной тост.
— Ну и как товарищу Пилатра тягаться с подобным? — продолжил мой пилот. — Франсуа Лоран д’Арланд. Ужасно. Жалко. Ни один десятилетний мальчишка не захочет воплотить свою мечту, опираясь на эти слоги! В имени Франсуа Лоран д’Арланд нет ничего от воздушного шара. Рантье, богатенький отпрыск угасшего сословия. Эта фамилия буквально прибивает к земле — ноги вязнут в глине его предков.
Я заметил, что Гаспар уже давно не притрагивался к горелке. Он показал на кривую высотомера:
— Это потому, что мы снижаемся, мой дорогой.
Мы и вправду теряли высоту. Мой товарищ довольствовался тем, что время от времени подкармливал шар горячим воздухом и поддерживал судно на желаемом уровне. Пока мы приземлялись, он довел до конца свою теорию об именах собственных.
— А тебя не удивляет невероятная несправедливость, о которой я только что рассуждал? Разве один из воздухоплавателей был отважнее второго? Неужели первый заслуживает больше места в истории? Нет. Между ними лишь одна разница — фамилия, которую они не выбирали и носили как неотъемлемую часть судьбы. — Тут Гаспар перешел в атаку: — Вот как с тобой. Возьмем твою фамилию: при всем уважении, она довольно прискорбна. Самая банальная в адресной книге. Такую не запомнишь при всем желании — настолько она обыкновенна. Но вот имя, о! Это другое дело!
«Продолжай, старик, я понятия не имею, о чем ты говоришь», — подумал я.
— Во всей Франции не наберется и пяти тысяч человек с таким именем. Врачи узнают в нем одного из самых великих хирургов нашей страны. Филологи — амброзию, напиток бессмертия, который счастливые боги распивают высоко-высоко над простыми смертными. Вот что тебя определяет, друг мой, воплощает твою суть и мучает: я вижу, как ты разрываешься между невыразимой банальностью и мифологической диковинкой. С этим нужно как-то ужиться, дружище. (Ни фамилия, ни имя, которые он мне присвоил, ни о чем мне не говорили, но, наверное, он был прав.) Ты тут ни при чем. Теперь, когда ты вновь обрел сбежавшее имя, ты полностью стал собой, вернулся к себе, так сказать… Так, сейчас я рекомендую сесть на дно гондолы и крепко держаться: мы приземляемся.
Даже не оценив расстояние, отделявшее нас от земли, я, разумеется, послушался. Присаживаясь, я снова почувствовал хруст в пояснице — старый добрый прострел.
Вдруг — шорох, скрежет, резкие толчки, мрачный треск плетеной корзины, снова толчки. Качающаяся гондола вот-вот перевернется и пойдет ко дну.
Тишина.
— Что ж, с мягкой посадкой, — прокомментировал Гаспар с иронией. — Иногда может здорово трясти, но ты все правильно сделал!
Жозеф Шапон с сыном уже нас ждали. Вместе с Гаспаром они приступили к сборам. Я присел, прислонившись к стволу дерева, и наслаждался твердой землей, прислушиваясь к малейшему ощущению в пояснице. Шапон поинтересовался, понравилось ли мне, и я ответил ему с желанным энтузиазмом.
Все это тянулось долго.
Наконец они погрузили весь инвентарь на стоявший неподалеку джип Шапона, и мы вернулись на полянку, с которой взлетали. Гаспар справедливо заметил, что теперь эта местность ничуть не походила на то, чем мы любовались сверху. Теперь все его фразы начинались с «ну ты видел».
Он прикоснулся сначала к земле, затем — к голове. Его речь оказалась такой же плоской, как географическая карта, на которую он ссылался в разглагольствованиях.
— Что, с лирикой покончено, Гаспар? Там, наверху, в гондоле ты болтал без умолку, словно внутри разгорелось какое-то пламя.
Он извинился.
— Понимаешь, воздушный шар — это моя жизнь. Только там я могу дышать.
— Охотно верю. Тем не менее твои долгие бредни о фамилии Пилатра совсем на тебя не похожи. Если бы ты был поэтом, я бы давно уже это знал.
— Ах, это… Тут другое. Представь себе, каждый раз, комментируя полет клиентам или друзьям, я не мог вспомнить его имя. Оно словно упрямилось, понимаешь. Тогда я прибегнул ко всем мыслимым мнемотехникам: «пилястр», «театр». Они превратились в то, что ты уже слышал: я заметил — людям нравится, и слегка приукрасил. Теперь само собой выходит.
— Все же, Гаспар, забыть имя человека, которому ты обязан смыслом жизни…
Он не ответил, но я был прав: бедняга Гаспар постарел.
Мы вернулись ближе к вечеру. Жена спросила:
— Ну что? Ничего не сломал?
Я показал на простреленную спину и сказал:
— Сломал. Себя.
Решение
Врачи ведь ясно выразились? Я не мог забыть собственное имя. Частичная амнезия существует, но не такого толка. О таких случаях ничего не написано в книгах, справочниках, от него не купишь средства в магазине или аптеке. Получается, если дело не в памяти, то это имя меня забыло.
Жестоко. Насколько мне известно, я не сделал ничего плохого, чтобы оно вычеркнуло меня отовсюду. Я не обесчестил его. Конечно, и не прославил тоже. Я не изобрел (как другой знаменитый Амбруаз) новый способ накладывать швы на раны и не избавил операционные, где проводили ампутации, от раскаленного железа с запахом прижигаемой плоти (эти слова я пишу, положив рядом удостоверение личности: Амбруаз не вернулся ко мне чудесным образом). Однако что это за имена, которые позволяют себе унижать — простите, отвергать — своих носителей? Да и в какой момент мы вообще выбираем имя?
Хорошенькое поведение, достойное нынешних времен! Вам все должны, так? Думаете только о себе! О своих капризах! Вот какие нынче имена.
— Почему ты ушло?
— Не знаю. Больше не хочется. Думаю, я достойно лучшего, чем журналист на пенсии. Дождусь подходящей возможности.
А как же скромность? Обычное, но
