Средний возраст - Яна Александровна Верзун
Диана ставит запись на паузу.
Детектив благодарит за разговор и кофе, выходит из квартиры и включает на телефоне подкаст.
Не от мира сего
Ольга
– Надо было как-то выкручиваться. – Андрей замолкает, и вместе с ним замолкает пространство.
Усталость давит Ольге на глаза и плечи. Ольга смотрит на мужа, который вывернулся перед ней наизнанку. Рядом с двумя кофейными чашками и горкой фантиков от халвы в шоколаде лежат его страхи, сомнения, горечь и печаль. Ольга аккуратно разглаживает фантики, пальцы становятся липкими, и она облизывает их.
Ольга зажигает свечку. Наблюдает за дрожанием желтого, вдыхает сладкий парафиновый аромат. Газовая зажигалка приятно охлаждает пальцы, и она прикладывает ее ко лбу.
Стол круглый, и Андрей сидит немного справа от нее. Сначала сидел напротив. Пока рассказывал про идею прямо сегодня позвонить на работу и сказать, что больше не придет; пока жаловался на долги, которых не становится меньше; пока плакал об упущенных возможностях, пока молчал. Мысль бросить всё засела в его голове два года назад, но если быть откровенным, он не уверен, что вообще когда-то хотел заниматься ресторанным делом. Ведь ни один мальчик не растет с мыслью «Хочу быть ресторатором». Бизнесменом – да. Предпринимателем. Коммерсантом. Но не ресторатором. Андрей спрашивает, всегда ли Ольга хотела изучать искусство, и она отвечает: да. Всегда.
В этом ответе, быстром и однозначном, – злость и немного мести. За этот разговор, за этот день рождения, за эти слезы, за это выдавливание сочувствия, за то, что его работа имеет значение, а работа Ольги – нет.
Ольга достает из посудомойки тарелки, кастрюли, крышку от сковородки. Расставляет по шкафчикам. После вечеринки она отпустила помощницу по дому, и ответственность за чистоту легла на посудомойку и робот-пылесос. Ольга смотрит на идеально сложенные тарелки и чувствует, как что-то внутри нее сопротивляется. Всё это – порядок, функциональность, долбаный уют – сдавливают шею, не дают выдохнуть (она хочет хаоса в лучших его проявлениях: спонтанности, как в произведениях Дюшана, свободы, как в работах Ротко, безумия Ван Гога и врубелевского психоза).
– Ты меня слышишь? – спрашивает Андрей.
– Конечно слышу, Андрей. Ты устал.
Слова звучат механически (так же гудит посудомойка). Андрей сжимает в руках пустую чашку (костяшки пальцев белеют в тон). Ольга снова отворачивается в сторону раковины и выдавливает на губку средство для мытья посуды. Она не моет фарфор в посудомойке (сервиз достался от бабушки). Хрупкие чашки, хрупкие цветы на чашках, хрупкий муж. Он заебался. Работать. Нервничать. Получать оценки. Получать оценки от других мужчин. Получать оценки от других мужчин, которые всегда быстрее, выше, сильнее, – нет, ничего плохого в достигаторстве нет, когда тебе тридцать. Но в сорок пять! И чего он добился в сорок пять?
– Хочется прямо сегодня позвонить на работу и сказать, что больше не придешь? – спрашивает Ольга с улыбкой.
(На самом деле, она хочет бросить в него блюдце в незабудках и крикнуть: «А я?! А наша дочь?! Наша семья?!»)
– Знаешь что? Забудь, – говорит Андрей и смотрит на часы.
Ольга улыбается. Он правда не понимает, что на вопрос, чего он добился, существует ответ, и ответ – перед ним, ответ – за ним, пятнадцать лет – с ним. Андрей залпом выпивает стакан воды, вытирает рот полотенцем и убирает чашку в раковину. Затем выходит из кухни. Не проходит и минуты, как он возвращается и снова садится за стол. Ольга загадывает желание: пусть он вернется, чтобы самому вымыть стакан.
– Это всё из-за отца, – говорит Андрей. – Только не говори, что ты и так это знаешь! Он всё время, всю мою жизнь, оценивал каждый мой шаг – каждый. Психолог говорит: я и теперь ищу одобрения в мире мужчин. Но знаешь, что я решил?
Она знает.
– Я решил больше не общаться с психологом. Толку-то? Копаешься в детстве, обмазываешься говном, а дальше?
– А дальше платишь пять тысяч рублей, – отвечает Ольга.
– Нет, я серьезно!
Она тоже.
Андрей говорит, что кроме ведения дневника эмоций психолог дала ему задание отказаться от звонков маме: но все эти годы, годы самостоятельной жизни, он выходил из дома, набирал номер и мамино «доброе утро, сынок» напоминало ему, зачем это всё. Этот ритуал упорядочивал его жизнь, наполнял смыслом. Но психолог повторяет слова «сепарация», «индивидуация»; не звонить маме – это шаг на пути к себе, дистанция, которая в дальнейшем поможет проложить мостик к самости.
– С каких пор быть хорошим сыном стало синонимом слабости? – спрашивает Андрей.
– Интересно, – говорит Ольга, – если бы отец передал бизнес не тебе, а Ирочке, как он хотел, как сложилась бы судьба вашей семьи? Может, тебе не пришлось бы так страдать?
Ольга хочет спать, но предлагает порассуждать. Допустим, отец Андрея, Евгений Михайлович Макаров, бизнесмен и филантроп, не поддался манипуляциям жены и передал бизнес дочери. Ведь именно дочь обожала готовить и могла из одной картошки создать кулинарный шедевр.
– Хочешь сказать, у меня был шанс стать счастливым? – спросил Андрей.
– Может быть. Но мы этого уже не узнаем. А на надгробии твоем напишут: «Здесь лежит Андрей Макаров. Хороший был бизнесмен, но бывали и лучше».
– Ты издеваешься, что ли? – Андрей краснеет и становится некрасивым.
Ольга идет в ванную, меняет полотенца, загружает стиральную машину, протирает раковину ватным диском, которым до этого протирала глаза, и смотрит в зеркало. Смотрит несколько минут, расчесывается, вынимает волосы из расчески, бросает в унитаз, смывает. Она тянет время.
Она надеется, что муж помоет стакан.
Когда человек плачет
Ирина
Хаотично пронумерованные дома – двадцать пятый за девятнадцатым. Пустые улицы. Небо лежит на соснах. Сестра Андрея живет в поселке на станции Лебедевка: на въезде в поселок немного
