Республика счастья - Ито Огава
— Какой приятный запах! — сказала я, поворачиваясь наконец к Кюпи-тян. Да тут же окаменела. Что это, о боги?!
Похоже, выводить окружности ей было все-таки скучновато. А вот пририсовать кружочку рот с глазами и подписаться внизу оказалось куда веселее.
— Ну ты даешь!
Какое счастье, что этого не видит Наставница, подумала я. Она бы точно сошла с ума…
— Это же хлеб, который смеется! — с безмятежной улыбкой заявила Кюпи-тян. Ну что тут скажешь? Действительно, и круглая рожица на листочке, и сама Кюпи-тян с одинаковой радостью улыбались мне во весь рот. И сие творение, несомненно, выражает ее искренние, настоящие чувства.
— Ну… почему бы и нет?
Конечно, я могла бы состроить гневную мину и отчитать ее — мол, кисть не игрушка, с нею так обращаться нельзя и все такое. Но кому от такого занудства будет хоть какая-то радость?
Чем дольше я смотрела на хлеб, который смеется, тем звонче заливался у меня в ушах смех Кюпи-тян. Когда бы и где смогла она изобразить свою радость, если не прямо здесь и сейчас?
А кроме того, сама окружность, или энсо, как ее называют мыслители, — один из главных символов философии дзен, в которой круг олицетворяет полноту и совершенство мира, единую истину и духовное пробуждение.
Насмотревшись на «веселый хлеб» Кюпи-тян, я тоже захотела нарисовать окружность. Взяла чистый лист, обмакнула в тушечницу кисть. И, закрыв глаза, медленно повела ею вдоль бумаги по часовой стрелке.
Когда я снова открыла глаза, ровная окружность заполняла собою весь лист.
— Ладно… На сегодня, пожалуй, достаточно.
Я кое-как встала, но по икрам еще долго бегали мурашки — давненько я не сидела в этой позе. Вот уже много лет для изготовления заказанных писем я устраиваюсь либо в кресле за письменным столом, либо за кухонным столом на стуле. Так долго, что уже и забыла, каково это — сидеть на собственных пятках, упираясь коленями в татами. А вот Кюпи-тян, напротив, вскочила и тут же забегала как ни в чем не бывало.
Ее произведение — портрет хлеба, который смеется, — я прилепила скотчем к стене в прихожей. Пускай эта улыбка радует меня каждый раз, когда я возвращаюсь домой.
В воздухе снова поплыли ароматы жасмина. Сладковато-ненавязчивый, легкий и еле слышный, он пробирался к нам, будто на цыпочках.
После урока мы с Кюпи-тян сделали перерыв на полдник. Еще с утра кулинария «Хасэ» разослала по всей нашей улочке свои рекламные листовки с угощением — лепешками тикара-моти. Эти лепешки из толченого риса быстро черствеют, и все излишки, которые в «Хасэ» не успевают вовремя распродать, обычно делят с соседями.
Затем Кюпи-тян пошла домой. И унесла с собой еще одну лепешку для отца. Делиться так делиться…
Итак, за дело!
Прибрав на столе, я разложила заново письменные принадлежности. Взяла паспорт мужа Ёко, раскрыла его на последней странице. И по аккуратному, убористому почерку попыталась представить, что это был за человек.
Как рассказала мне Ёко-сан, поженились они в годы учебы. Посещали одни и те же факультативы по интересам, причем она была на год старше него. Возможно, сам того не осознавая, он слишком привык, что она спускала ему все его шалости. И продолжал шалить, принимая ее терпение за прощение.
Говорят, в момент аварии он ехал в машине с другой женщиной. Ни малейшего сострадания к нему я не испытывала.
Я умру первым, а ты живи дальше как хочешь? Не слишком ли тут много его «я»?
Каждый раз, вспоминая слова Ёко-сан, я жалела ее. И чувствовала: я должна с этим что-нибудь сделать. Все, что могу, — лишь бы облегчить бремя гнева, переполнявшего ее душу, растворить эту застоявшуюся ненависть — и открыть наконец дорогу ее слезам.
Ведь если подумать, все эти чувства превращают жизнь Ёко-сан в сущий кошмар. Она родилась не затем, чтобы нести на себе такое проклятье. Не говоря уже о ребенке, который будет расти, глядя на мать, которая не может справиться со своим гневом.
Солнце ужа садилось, когда, перепробовав на нескольких черновиках, я приступила к написанию оригинала. Писать решила шариковой ручкой «Bankers» — тонкой и длинной. Когда-то такие ручки предлагали в отделениях банков для заполнения документов.
Прости меня, Ёко. Прости, что был тебе таким позорным мужем.
Ужасно сожалею о том, что все закончилось именно так.
Знаю, сколько тут ни извиняйся — прощения мне не светит. Но сожалею все равно.
Ни хорошим мужем, ни достойным отцом я стать не сумел.
Я полное ничтожество. И отчетливо это осознаю.
За что и наказан.
Умоляю тебя: постарайся выйти замуж снова, даже если это случится не сразу. И тогда наконец-то будь счастлива в браке.
Молюсь, чтобы ты встретила достойного спутника жизни — полную противоположность мне.
И чтобы однажды вы с сыном смогли улыбаться, даже ругая меня на чем свет стоит. Проклинайте меня от души, не сдерживайтесь!
В заключение я хотел бы сказать спасибо.
Я очень благодарен тебе за все. Прости, что усложнил тебе жизнь.
Я отложила ручку. Такие ручки давно уже не выпускают. Как ни жаль, их уже не вернешь. Вот и с жизнью так же. Стоит разок помереть, и назад уже не вернешься…
До последней секунды я колебалась: заканчивать ли письмо словами «люблю тебя» — или не стоит? В итоге решила без них обойтись. Я просто представила себя на месте Ёко-сан — после всего, что случилось, — и побоялась, что от такой явной лжи ее гнев, чего доброго, вскипит еще больше.
Ведь Ёко-сан прежде всего хочет вернуть себе способность выплакивать горе. И здесь нельзя переигрывать: от любой фальши ей станет только хуже. Я должна молиться о том, чтобы по прочтении этого письма бедная женщина смогла хоть чуть-чуть поплакать…
* * *
По весне в Камакуре снова расплодились всякие сколопендры[33]. В последнее время город просто кишит членистоногими. Не знаю, правда или нет, но говорят, что в масштабе всей Японии больше всего этих тварей водится именно у нас. Что удивляться? При такой бешеной влажности Камакура для многоножек — просто райские кущи!
Главное, наткнувшись на многоножку, — не пытаться ее пришлепнуть. Ибо, как только ее начинают давить, она тут же посылает своего рода сигнал бедствия всем своим соплеменникам, которые сбегаются на место ее убийства
