Избранные произведения. Том 4 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов
Однажды, придя с буровой, уставшая, я легла спать. Проснулась уже к вечеру и вышла на балкон посмотреть, что делается на море. В эти дни немного похолодало и на берегу было пустынно.
У воды стояла Мин Ин. Она была в купальном костюме, подчёркивавшем стройность её фигуры. Она стояла в своей любимой позе: локти у талии, большие пальцы торчат вверх. Она смотрела на них, словно гадала – вызывать море на борьбу или не вызывать. Вот она, чуть приподняв голову, взглянула на море. Белые гребни волн налетали на камни и с пеной разлетались. С каждой минутой волны становились круче, крупнее. Море будто показывало своенравной девушке свою силу и предупреждало её: «Берегись!»
Мин Ин стояла не шевелясь у самой кромки воды. Я была уверена, что у неё не хватит смелости войти в такое сердитое море. Но Мин Ин, кажется, приняла иное решение: отважилась вызвать на поединок это море, которое разбивало скалы и выбрасывало на берег огромные камни. Не торопясь вошла она в мелкую воду и вдруг бегом ринулась навстречу волнам.
Я, не помня себя, выскочила из дома и побежала к морю.
Прибежала и вижу: Мин Ин качается на волнах и, смеясь, кричит мне:
– Рамзия! Я не боюсь моря! Я умею плавать!
Без сил я опустилась на песок.
XII
Взобраться на вышку и спуститься с неё вниз теперь для меня ничего не стоит. Спасибо Арону! И чувствую я теперь себя на буровой как дома, своим человеком. Без страха подхожу к любому прибору или механизму.
Последние несколько дней мне привелось работать главным образом с помбуром Колосовым. Это человек лет тридцати пяти-сорока, у него сильная шея, широкие плечи, светло-голубые глаза и волосы как лён. Он не очень-то разговорчив, но на все мои вопросы отвечает охотно. Если Колосову случается уйти куда-нибудь – к телефону, в культбудку или по иным делам, он всегда говорит мне:
– Рамзия, внимательно следи за дриллометром!
И уходит. А ходит он очень быстро. Раз! – и уже нет его нигде.
Я слежу за длинной чёрной стрелкой дриллометра, показывающего каково давление на долото в забое. Стрелка чуть покачивается на делениях белого циферблата. Значит, давление нормальное.
Забой наш с каждым днём становится глубже. Скоро мы дойдём до нефти. Это меня очень волнует. Я знаю – приближается самый ответственный в бурении период, требующий от бурильщиков самого высокого мастерства.
Этот опасный момент в работе требует от рабочих кроме мастерства ещё и большого мужества. Так говорит Музаффар-уста. Если не успеть вовремя закрыть вырывающийся из-под земли мощный фонтан газа, может пропасть вся работа, на ветер полетят миллионные затраты, могут быть человеческие жертвы…
– В нашей бригаде таких случаев не было, – говорит Колосов. – Но поручиться, что их никогда не будет, нельзя. Каждая скважина имеет свою историю.
Колосов объясняет мне всё неторопливо, а его голубые глаза в это время наблюдают за работой вокруг, и если замечают, что кто-нибудь работает с прохладцей или зазевался, помбур тут же делает нерадивому рабочему замечание, так же спокойно, не повышая голоса; работа налаживается, а он продолжает свои объяснения как ни в чём не бывало. Колосов никогда не горячится.
Сегодня я заменяла заболевшего бурового рабочего. Работа эта была мне уже знакома. Два дня я чистила от шлама желоба, и даже Музаффар-уста меня хвалил. И мне не могло прийти в голову, что я могу подвести не только мастера, но и всю бригаду. Я работала, а потом как-то так получилось, что я отлучилась и забыла обо всём. Когда прибежала, смотрю, а желоба-то у меня переполнились шламом! Весь раствор, возвращающийся из скважины, льётся на землю, и заметно снизился уровень приёмного амбара.
– Что ты наделала! – крикнул подбежавший в это время Музаффар-уста. – Вот и доверяй тебе!
Он весь побагровел от гнева. Повернувшись к рабочим, он смело дал команду бурить без глинистого раствора, на чистой воде. «Что он делает?» – ужаснулась я ещё больше. Вначале мне даже показалось, что я ослышалась. Но бурение шло, и тогда я смутно догадалась в чём дело. «Неужели зона рушащейся породы уже пройдена?!» – спрашивала саму себя. Ведь только в этом случае можно бурить на чистой воде. Шевельнулась робкая надежда и чуточку потеплело на душе: может, ещё обойдётся, может, ещё минует авария.
Бывают мгновенья, которые запоминаются на всю жизнь. Они сверкают, как меч быстрой молнии на тёмном небе, и оставляют глубокий, неизгладимый след в душе. Я ещё не знала, какой след оставит этот случай в моём сердце, но в эту трагическую для меня минуту я со всей отчётливостью поняла и запомнила, что на каждом рабочем лежит огромная ответственность за работу всего коллектива. Из-за моего ротозейства труд всей бригады оказался под угрозой. Сознание этого словно оглушило меня: я не могла ни двигаться, ни говорить что-нибудь. Да и что тут скажешь? Извиняться нет смысла. Оправдываться – язык не поворачивался. Таких как я – чурбанов с глазами – здесь не прощают.
Меня оттолкнули от желобов. Суровые взгляды потных рабочих, изредка бросаемые на меня, обжигали словно калёное железо…
Я, повесив голову, стояла в стороне. Уставшие, выбившиеся из сил рабочие, проходя мимо, всё ещё бросали на меня укоряющие взгляды. На моих ресницах повисли слезинки. Я не знала куда деться от стыда, разверзлась бы земля – с удовольствием провалилась бы!
Музаффар-уста, утирая платком потную лысину, сидел на мешках с цементом.
– Поди-ка сюда! – поманил он пальцем.
Я, как провинившийся ребёнок, тихонько подошла к нему. Я дрожала, как лист, и ожидала самого худшего. Но он даже не стал ругать меня.
– Ну, убедилась теперь, к чему может привести недисциплинированность одного человека? – спросил он не повышая голоса. – Нельзя так работать, дочка.
Эти совсем не грозные, а скорее отечески заботливые слова старика так подействовали на меня, что я убежала от него и, спрятавшись за культбудку, заплакала.
– Не плачь, доченька. Я сам виноват, сам не доглядел.
Музаффар-уста вновь стоял возле меня и гладил по спине. Я чувствовала себя маленькой-маленькой, слёзы душили меня.
– Из меня никогда не получится… – я хотела сказать «инженер», но не могла.
– Перестань плакать. Это совсем ни к чему! – уже строго сказал Музаффар-уста.
Я словно очнулась.
– Не утешайте меня, уста, я виновата, – сказала я. – Ругайте меня покрепче. Я заслужила.
Старик долго молчал.
– Ладно!
