Репатриация - Эв Герра

— А ну спускайся сейчас же! Да она сумасшедшая! Анна, что ты там еще удумала? Спускайся оттуда!

бесконечно твердить, что я всех пугаю, пока не пожалуется на меня повару Макани, а потом моему отцу,

— Аннабелле скучно, ей нужны друзья, господин, ей надо играть с другими детьми, с ребятишками из деревни.

а он в ответ скажет:

— Сейчас научу ее стрелять из охотничьего ружья.

Над лужайкой за террасой свистят пули, я лежу на животе, смотрю в прицел на живое существо, крестиком разделенное на четыре части, отец нависает над моими плечами,

— Птицу надо бить на лету.

шепчет мне на ухо,

— Ты должен быть быстрым и внимательным, как она.

отец часто говорил со мной будто с мальчиком, будто я никогда не стану женщиной.

— Следи за ней взглядом, следи терпеливо, с любовью — и тогда ты ее убьешь.

Я выстрелила — и птица упала замертво в нескольких метрах от нашей террасы…

И прошли месяцы, а я все не видела маминого лица, месяцы злости, охватывавшей меня с самого утра, стоило встать с кровати, месяцы, что я провела с грязной головой, отмахиваясь от всех, отмахиваясь от жизни, отмахиваясь от себя самой, я не признавала дверь — пользовалась выходящим во двор окном в ванной комнате, где шептала псу:

— Давай, давай, давай же, прыгай, дружочек мой!

И прошли месяцы, в которые я выпрыгивала из окна с полусонным лабрадором: он ставил лапы на подоконник, вилял хвостом и сигал наружу.

Месяцы проходили, а я все не видела маминого лица, иногда сидела одна в гостиной, месяцы сидела перед телевизором: в фильме девушка стреляла по столикам, и по стенам, и по стульям.

У нее короткие волосы.

Окно в туалете, через которое она должна была сбежать, оказывается замурованным. Ее бросили там, лишив возможности спастись. Она палит по толпе, чтобы скрыться. Ее зовут Никита.

Я попросила Розалину остричь мне волосы, и прошли месяцы, когда я пуляла по мебели в гостиной или по дому, стоящему в конце улицы, я «разносила» напрочь дом, прищуривая один глаз, другим смотря в прицел водяного пистолета, который держала в вытянутой руке, готовая выстрелить,

— Что ты там опять вытворяешь, Аннабелла?

и прошли месяцы,

— Я готовлюсь стать секретным агентом, папа! Моей работой будет устранение объектов.

а я все не видела маминого лица; может, из-за этого, а может, из-за гнева — и сшибленные с дерева фрукты, и три убитых во время половодья питона; мне обрезают волосы, но они растут, как растут мои ноги, но их я подрезать не могу; прошли месяцы — и я больше не помнила ее лица.

Отец договорился с месье Локосса, преподавателем из деревни, и тот теперь приходил к нам домой, учил меня считать, читать и выполнять письменные работы для отправки в центр дистанционного образования в Нанте, куда их доставляли самолетом, который раз в месяц привозил в рабочий лагерь продовольствие.

— Внимательно смотрите, что пишете, мадемуазель Аннабелла. Вы пропустили букву «а» в слове «паук», в результате получился «пук», — не уверен, что преподаватели жаждут узнать о ваших интестинальных проблемах.

— Что значит «интестинальные»?

— Это значит, что люди не обязаны быть в курсе ваших проблем с повышенным газообразованием.

И прошли месяцы, хотя, может, я преувеличиваю; нижние ветви деревьев уже были на уровне подбородка, мои работы, что возвращались с отзывами преподавателя, которого я никогда не увижу, становились все более объемными, и однажды я прочла вот это:

«дорогая Аннабелла»

И прошли месяцы, фактически целый учебный год, все это время «дорогая Аннабелла» постоянно ждала кратких комментариев мадам Шеню, она их писала в правом углу листочка: «Я рада узнать, что для комарика Эрнеста, постоянного героя ваших сочинений, чтение стало убежищем, развлечением, наслаждением. Поскольку наш дорогой Эрнест задавался вопросом, как становятся писателями, я позволю себе ответить ему так: чтобы стать писателем, прежде всего надо быть заядлым читателем. А вы действительно думаете, что можно совмещать карьеру шпиона с работой писателя? Поцелуйте за меня Бобби».

И прошли месяцы учебного года, и этот год пролетел с мадам Шеню, с ее комментариями на моих работах.

И однажды в воскресенье, когда мы уехали из Конго в Габон, когда обосновались в Мунане, когда я уже смирилась со своим одиночеством, отец вдруг вошел ко мне в комнату и сказал, что повидаться со мной приедет она — та, на которую я перестала тратить свою любовь, о которой перестала мечтать и даже изредка думать, та, чье лицо я теперь припоминала с трудом, та, которую раньше я часто представляла себе появившейся на пороге дома, одетую то в синее, то в белое, то в черное; она приедет в мой день рождения или на пасхальных каникулах, приедет сюда, в городок на холме, в это новое место, где мы теперь жили, куда бежали от войны, я и отец, с чемоданами в пикапе, с моим псом на коленях.

Въезд на территорию контролировала служба безопасности, она же охраняла дома сотрудников, приехавших работать на предприятиях по лесозаготовке и добыче марганца. У меня появились новые друзья, Микаэла и Разван, с которыми я познакомилась однажды на территории клуба, они были старше меня года на три и тоже жили здесь. Ни Розалины, ни Макани, которые воспитывали меня после ухода матери, больше с нами не было, хотя какие-то домработница и повар были, но их имен я уже и не помню.

Он вошел ко мне в комнату, когда я таращилась на свои ноги, лежа на кровати и думая о Разване,

— Она приедет повидаться с тобой.

вошел сказать мне о матери, которая теперь была для меня чужой.

Я ничего не ответила, ни о чем не спросила, поэтому позже, за столом, он возобновил разговор:

— Я позвонил в Пуэнт-Нуар семье твоей матери. И мне дали номер ее телефона. Сейчас она живет в Габоне со своим новым приятелем. Я разрешил ей навестить тебя. Она приедет после пасхальных каникул на твой день рождения. Молчишь? Тебе не интересно?

— Ты же знаешь, папа, меня мало что интересует в жизни, — ответила я, встала из-за стола и отправилась к друзьям.

И прошли дни, когда мы с Разваном и Микаэлой плескались в бассейне, встав кружком, когда Разван в бассейне брал меня за руки и его язык проникал ко мне