Отрыв - Жан-Луи Байи
Пожалуй, по этим причинам я снова почувствовал, как подкатывает легкая тошнота — та самая, что отравила день выздоровления.
Игра началась. Мяч достиг вершины дуги. Интересно, куда он упадет, к какому игроку угодит в руки. Или снова отскочит.
Не в бровь, а в глаз
Как сказал бы доктор Суля, мы уверены лишь в том, что мяч непременно приземлится.
На этот раз партия шла довольно долго. Два защитника — два игрока команды, которой очень нужно ухватиться за возможность, — не понимают друг друга. Легкая толкотня. Один из них уже подставил руки божественному дару. Достаточно промедлить с мгновение, замешкаться, готовясь к контакту, и мяч, словно ядро, оказывается не в объятиях, а ударяет прямиком в голову. Острым, практически пронзительным кончиком — тем самым, из-за чего мяч для регби можно квалифицировать как колющий предмет. Не в бровь, а в глаз. Или в висок. Картинка немного размытая.
Возможно, спортсмен и сам того не понял, потому что поднес руки к лицу и потерял сознание. Игра остановлена. Раненого в беспамятстве уносят на носилках с поля, вверяют врачам и «протоколу по сотрясению», как выражаются регбисты, когда описывают подобные случаи.
Я и есть этот игрок.
Его беспамятство — то детское сновидение, в которое я погрузился.
Я и сам могу прекрасно определить, какой приговор вынесет медицинская комиссия — рецидив. Проснувшись утром, свежий как огурчик, я приступил к приготовлению и перевариванию завтрака, весело насвистывая: чудная погодка, я прекрасно себя чувствую, выпил кофе, принял душ, благоухаю, все просто прекрасно, я не помню, как меня зовут.
Я уже забыл, как именно сделал это открытие. Пожалуй, выжидал слишком долго, прежде чем проверить имя: с выздоровления прошло несколько безоблачных недель, и я полагал, что полностью поправился.
Выдержав первые мгновения оцепенения, я решил подойти к проблеме с холодным рассудком и перебрал все возможные решения.
Снова вступить в борьбу? То, во что я вложил столько сил и усердия, ни к чему не привело и лишь изнурило, повергнув в глубокое разочарование. Можно сказать, сопротивление сокрушило меня. Кроме того, я убедился в хрупкости дружбы и данного слова. Однако, когда я собирался сдаться, мяч летел в мою сторону и имя возвращалось. Пусть же природа вершит свои законы: я выйду на поле и понадеюсь вновь.
Тем не менее вскоре вспомнились и другие аргументы: я проклинал привычку неверно истолковывать собственные мысли и делать из них лажные умозаключения. Неужели абсолютно все усилия были пустыми? Как в этом вообще убедиться? Кто знает, а вдруг моя память сдалась и устала сопротивляться после всех тех истязаний, которым я ее подверг? В таком случае игра стоила свеч. Как и в первый раз, всюду посеять записки с именем, заполнить пустоту этими двумя словами, овладевшими моей картиной мира, истрепать носовые платки до состояния ветоши.
Но едва я собирался откопать топор войны, который наверняка оказался в той же яме, что и имя, как всплывали контраргументы. То, что со мной приключилось, это мнимое выздоровление, разве не банальнейшее событие под названием ремиссия? Множество болезней идут на эту жестокую уловку, словно кот, играющий с птицей, прежде чем ее сожрать.
С этой стороны ситуация сводилась к известной нормальности и не требовала борьбы: ненадолго отступившее зло вернулось, набравшись сил. Я всячески обдумывал свое положение, смотрел на него с разных углов: иногда оно казалось мне прискорбным, а иногда я обретал умиротворение человека, которому уже нечего терять.
Тем не менее среди этой бури в черепной коробке оставался островок непоколебимости: что бы я ни выбрал, бороться или жить без имени, я ни слова не скажу о рецидиве — никому.
Чтобы окончательно утвердиться в этом решении, я представлял себе сценки с разными собеседниками.
— Гаспар, снова началось: я не помню, как меня зовут.
— И это все, что ты придумал, чтобы найти повод выпить? Ну же, дружище! Поищи себе другую жилетку, в которую можно выплакаться.
— Паскаль, я знаю, что был невыносим во время болезни, но на этот раз я оставлю тебя в покое и ничего не скажу.
— Не оставляй меня в покое, Амбруаз Матьё, любовь моя.
— Дети, простите, у меня рецидив. Если я временами покажусь вам чудаком, то причина, скорее всего, в этом, но я постараюсь не подавать виду. Поверьте, это ради вас самих.
— Папа, ты всю жизнь чудачишь. Иногда это даже забавно.
— Папа, я понимаю: это все, что ты придумал, чтобы заинтересовать окружающих, но я ничуть не расстраиваюсь. Напротив, это напоминает мне о детстве и твоих перепадах настроения.
— Долорес, я просил Гаспара ничего не говорить, но прекрасно знаю, чего стоит его слово. Он уже рассказал тебе?
— Амбруаз, я могу быть с тобой честной? Мы с Гаспаром хотели бы, чтобы ты сменил пластинку. Эта история уже действует на нервы. Плюс для тебя состоит в том, что я не стану болтать о твоей болезни, поскольку никому это уже не интересно. Моя репутация веселушки под угрозой.
— Доктор, вы скажете, что у меня нет воображения, но я опять не могу вспомнить собственное имя.
— Что ж, так суждено. Вам, пожалуй, лучше к этому привыкнуть, не так ли? Природа, друг мой, природа! Она всем заправляет.
— Доктор, я долго колебался, но… надо все вам сообщить: я не выздоровел. Опять забыл имя. Научными средствами и разными машинами вы доказали, что я не притворяюсь, и вот. Снова началось.
— Послушайте, друг, то, что я вам скажу, не очень правильно с точки зрения этики, обычно я избегаю шокировать пациентов, но слушайте: вы доконали меня с этой странной болезнью. О ней ничего не написано, она появляется сама собой, исчезает когда заблагорассудится — наверное, ездит в отпуск на море — и возвращается в любой момент. Вы хотите взять у меня абонемент? Я же рекомендовал записаться к психиатру. Вы меня послушали? Нет. Я так и знал. Что ж, в таком случае, раз вы не хотите лечиться, я бессилен. Идите, не знаю, к шарлатанам, гадалкам, ароматерапевтам, экзорцистам, к моей свояченице, в конце концов, но в науке вам делать нечего. Я ясно выразился?
— Яснее некуда, доктор, я вас прекрасно понял. Не
