Дикие сыщики - Роберто Боланьо

этим заняться вплотную, но я заниматься не буду. Она тысячами несёт яйца, как там говорилось во сне, вот одно и откатилось к моим ногам. Хватит тотализаторов. Я себе сам заработаю. Вот мы прощаемся, и я хочу, чтобы вы сохранили, может, слегка и тоскливое, но светлое воспоминание. Вот я сделал с вами расчёт, держите чек, там ещё на месячишко вперёд (зная вас, вы и на два растянете). Нет-нет, не возражайте, я так хочу. Вы мне однажды сказали, что вам всю жизнь не хватает терпения. Пожалуй, я вам не поверю.

Абель Ромеро, кафе «Эль Альзасьяно», рю де Вожирар, рядом с Люксембургским садом, Париж, сентябрь 1989 года. Это было в кафе «Де Виктор», на рю Сан-Савер, 11 сентября 1983 года. Как истинные чилийские мазохисты, собрались по поводу даты из тех, что не празднуют.[46] Нас было человек двадцать-тридцать, мы набились не только внутри, но и за столиками у кафе. Кто-то, не помню кто, завёл о «преступлении, накрывшем нас одним чёрным крылом». Абсолютное зло. Прости господи, чёрным крылом нас накрыло. Ну почему нам, чилийцам, любая наука не впрок?! Как и следовало ожидать, дальше был бурный спор, между столами летали хлебные крошки. Посреди этого бардака кто-то нас и познакомил. Или сами мы познакомились, причём он меня как бы узнал. Вы, говорит, писатель? Нет, ответил я, в эпоху Толстяка Ормасабаля[47] служил в полиции, а сейчас состою в кооперативной фирме по уборке офисов и мытью окон. Опасная, наверно, работа, сказал он. Для тех, кто боится высоты — да, — ответил я, — для остальных — просто скучная. Потом мы присоединились к общему разговору. Всё о том же зле и беспределе, как я уже вам сказал. Этот парень, Белано, пару раз высказался очень по делу. Я вообще не лез. Винища попили неслабо, и, когда вышли, не знаю, как получилось, мы топали вместе несколько перекрёстков. Тут я и выложил, наконец, что об этом думаю. Если уж посмотреть в корень зла, — сказал ему я, — беспредела, как вы называете, то весь вопрос, есть ли тут вообще причинно-следственные связи. Если есть, тогда да — надо бороться. Трудно, но надо, потому что получается, что человек хотя бы в одной весовой категории с этой задачей, вроде боксёра. А если нет логики и нет причин? Если зло произвольно, случайно, тогда как? Тогда нам копец. Уповайте на Господа Бога. И в этом-то здесь весь вопрос.

19

Амадео Сальватьерра, улица Венесуэльской Республики, рядом с Дворцом Инквизиции, Мехико, январь 1976 года. Как это никакой тайны? Тайны нет, Амадео, сказали они и спросили: какой смысл несёт для тебя это стихотворение? Никакого, сказал я, для меня оно не несёт смысла. А почему ты называешь его стихотворением? Ну, как мне помнится, так говорила Сесария. А больше нипочему, только со слов Сесарии. Если б эта женщина дала мне какашку, завёрнутую в пластиковый мешочек из магазина, и сказала бы, что это стихотворение, я бы поверил, сказал я. Вот это по-современному! — сказал чилиец, — Прямо Мандзони какой-то! Алессандро Мандзони{83}? — спросил я, вспоминая опубликованный году так в тридцатом перевод романа «Обручённые» пера рафинированного интеллигента Ремихио Лопеса Вайе, но они закричали: Пьеро Мандзони{84}! Бедный художник, фасующий в баночки собственное дерьмо! О боже. Что делается с искусством. Все посходили с ума. Да с искусством всегда так было, сказали ребята, всегда все сходили с ума. В этот миг по стене запрыгали тени кузнечиков, по сторонам и у моих гостей за спиной, поползли с потолка по обоям, стремясь попасть в кухню, но падая на пол. Я протёр глаза и сказал: давайте сделаем так, давайте вы мне раз навсегда объясните, о чём это стихотворение, я о нём думаю плюс-минус лет пятьдесят и ни до чего не додумался. Ребята, умницы, потёрли руки от предвкушения и придвинулись к креслу. Начнём с названия, сказал один: как ты думаешь, что оно означает? Сион, гора Сион в Иерусалиме, выпалил я без запинки, или город на западе Швейцарии, по-французски Сьон, по-немецки Зиттен, столица кантона Вале. Молодцом, Амадео, сказали они, сразу видно, что подготовился, ну и какой вариант тебе нравится больше? Гора Сион, правда? Думаю, да, сказал я. Разумеется, подтвердили они. Теперь давай возьмём часть первую, что мы там видим? Прямую линию, сказал я, а на ней прямоугольничек. Хорошо, сказал чилиец, забудем пока про прямоугольничек, сосредоточимся на линии. Что ты здесь видишь?

Прямую, ответил я. Что ещё здесь можно увидеть? Ну хорошо, а какие ассоциации у тебя вызывает прямая? Горизонт, сказал я. Край стола. Может быть, спокойствие? — спросил один из них. Ну да, и спокойствие тоже. Итак: горизонт и спокойствие. Давай посмотрим вторую строку:

А здесь, Амадео, что видишь? Ну, волнистую линию, что тут ещё можно видеть? Молодец, Амадео, сказали они, теперь ты видишь волнистую линию, раньше была прямая, внушавшая мысль о спокойствии, а теперь волнистая. Тебе всё ещё спокойно? Пожалуй, нет, сказал я, начиная понимать, куда они клонят. Что тебе напоминает волнистая линия? Горизонт, покрытый холмами? Море, волны?

Возможно, возможно. Предчувствие, что на смену спокойствию идёт что-то другое? Движение, буря? Пусть будут холмы, сказал я. Тогда давай взглянем на третью часть стихотворения:

Здесь у нас ломаная, Амадео, которая может быть множеством разных вещей. Зубы акулы, ребята? Горизонт, но в горах? Сьерра-Мадре? Да что угодно. Тогда один из них сказал: когда я был маленький, лет до шести, мне снились эти три линии — прямая, волнистая, ломаная. Я тогда спал то ли под лестницей, не знаю уж почему, то ли в комнатке прямо под лестницей, с очень низким потолком, может, меня просто там положили на время в чьём-то доме, а вовсе не там, где мы жили, может, у дедушки с бабушкой. И каждую ночь я ложился, закрывал глаза и передо мной возникала прямая линия. Это бы хорошо, этот сон мне был даже приятен, но мало-помалу линия начинала меняться — она шла волнами. Тогда голова начинала кружиться, становилось горячо, я как-то терял связь с предметами, всё становилось подвижно, и единственное, чего хотелось, это чтоб линия снова стала прямой. Но как бы ни хотелось это остановить, в девяти случаях из десяти линия превращалась в зигзаг, и меня это совершенно