Черная рябь - Екатерина Валерьевна Шитова
– Только бы всё вышло, как мы задумали… – прошептала она, сложив руки, словно в молитве, – только бы всё получилось! Я не отступлю. Не отступлю! Придёт снова Кощей в мою горницу, я его поганой метлой прогоню, не побоюсь!
Глаза Настасьи сверкали огнями, в ту ночь от возбуждения она так и не сомкнула глаз.
* * *
На следующее утро по дому разнёсся грозный крик Якова Афанасьича:
– Ах ты, паразитка! Хлев по-хорошему не убрала, вместо этого спать завалилась? Матрёна, ты где? А ну спускайся вниз, лентяйка, пороть тебя буду!
Матрёна открыла глаза и села на кровати, уставившись осоловелыми глазами на Настасью, которая дремала у неё в ногах, свернувшись калачиком, но от громкого голоса свёкра тоже проснулась. Тяжело вздохнув, Матрёна вылезла из-под одеяла и уже намеревалась спускаться вниз, но Настасья дёрнула её за руку.
– Постой, обожди. Он сейчас пойдёт за тобой наверх, в твою комнатушку, а ты в это время спустишься вниз. Беги, Матрёна, милая, да подальше от дома. В поле беги! Переждёшь, пока он уйдёт из дому, и приходи назад. Слышишь? К вечеру-то Кощей поди уж и забудет про наказание.
– А если он к тебе в комнату заглянет? – тихо спросила Матрёна.
– Ох… Тогда не знаю! – всхлипнула Настасья.
Лестница заскрипела под тяжёлыми шагами мужчины.
– Ну всё, паскуда, не жить тебе! – не своим голосом заорал Яков Афанасьич.
Девушки задрожали, взялись за руки. Матрёна взглянула на старшую невестку и поняла, что та сейчас рухнет на пол без чувств, лицо её побелело до синевы, глаза бессмысленно блуждали по стенам.
– Не бойся, Настасья, – заговорила она, чтоб хоть немного приободрить девушку, – он один, а нас двое. Если зайдёт сюда, глаза выцарапаем.
Настасья стояла ни жива ни мертва. Она из последних сил держалась, чтобы не закричать от страха. Несколько часов назад она смотрела в маленькое окошко на занимающийся рассвет и считала себя очень сильной, даже непобедимой, а теперь она вновь превратилась в маленькую, жалкую девчонку, которую некому защитить от нападок сильного и грозного мужчины.
Шаги приближались, и вот уже у самой двери заскрипели половицы. На мгновение время замедлилось, звеня над головами девушек огромным колоколом, а потом стремительно понеслось вперёд. Яков Афанасьич прошёл мимо, и тут же Матрёна тихонько приоткрыла дверь и выскользнула, словно тень, из комнаты. По лестнице прошелестели её лёгкие, почти бесшумные шаги, она выскочила из дома незамеченной и со всех ног побежала в поле. Утренняя роса холодила голые ступни, ветер трепал косы, высокая трава цепляла подол платья, но Матрёна не останавливалась. Добежав через поле до перелеска, она упала на землю, тяжело дыша. Страха не было, душу переполняла лишь сплошная чёрная ненависть.
– Кощей проклятый! Чтоб тебе худо было! Чтоб на тебя болезнь какая страшная свалилась. Чтоб ты лёг да и помер!
Эта ненависть жгла Матрёну изнутри, да так, что всё тело заболело, затряслось в судорогах. Это продолжалось некоторое время, а потом чья-то тёплая ладонь коснулась её лба. Тело девушки расслабилось, обмякло, боль вмиг ушла. Матрёна, не в силах пошевелиться, открыла глаза и увидела между деревьями сгорбленную фигуру в чёрных одеждах. Седовласая старуха уходила прочь, хромая на одну ногу. Её лица Матрёна не видела.
– Эй, бабушка! – хрипло позвала Матрёна.
Но старуха не обернулась – то ли не слышала её зов, то ли просто не хотела останавливаться. Опираясь на свою кривую клюку и прихрамывая, она уходила всё дальше в лес, и вскоре фигура скрылась за пушистыми зелёными лапами елей.
Матрёна закрыла глаза и погрузилась в странный, тревожный сон, похожий на забытье.
* * *
Матрёна проспала до самого вечера. Открыв глаза, она почувствовала себя отдохнувшей и полной сил. Можно было дальше противостоять Кощею. Она вернулась домой уже затемно – вошла в дом без страха, готовая ко всему. Но с порога Настасья огорошила её новостью – Яков Афанасьич слёг больной.
– Что за хворь такая на него вдруг напала? – спросила Матрёна, чувствуя, как тяжёлый камень упал с её души, уступив место облегчению.
Настасья округлила глаза и прошептала:
– Так не знает никто! После того как он тебя утром не нашёл, дом ходуном ходил от его ярости. Уж он тут ругался да кричал… А потом на работу ушёл и вскоре после этого помощник его прибёг, говорит, с Яковом Афанасьичем беда – упал он и ни рукой, ни ногой не может пошевелить. Только мычит и рот странно кривит. Мы с Анной Петровной прибежали, а он и вправду лежит, родимый…
Настасья прижала ладонь ко рту и трагично всхлипнула. Матрёна же, к своему стыду, почувствовала, что внутри её живота что-то колышется и трепещет, да так сильно, что даже щекотно. Она не хотела признавать, что это была радость, которая росла с каждой минутой и билась крыльями огромной бабочки в её животе. Девушка едва сдерживала счастливую улыбку.
– Он в своей комнате лежит, Анна Петровна возле него сидит, всё плачет, никак успокоиться не может, – скорбным голосом произнесла Настасья. – Если хочешь, сходи и ты, посмотри. А то вдруг ни сегодня-завтра помрёт!
– Тьфу на него! Смотреть ещё! Не хочу и не пойду! – тут же выпалила Матрёна. – Он это заслужил. Мне его ни капли не жаль. Пусть помирает!
Матрёна прошла в кухню, плеснула в чашку кваса и отломила большой ломоть ржаного хлеба. С аппетитом поев, она встала из-за стола, потянулась и пропела, улыбнувшись:
– Свобода сладка! Как же хорошо, когда никто не вопит на ухо, не бьёт розгой и не стоит над душой! Да хоть бы он никогда не вставал!
А потом, вспомнив, как проклинала свёкра в лесу, Матрёна испугалась.
– А вдруг это я на него хворь неизвестную накликала? Я же так злилась, что чуть сама не померла…
Она вздохнула, думая о своих страшных словах. Но припомнив все злодеяния свёкра, произнесла зло:
– А при чём здесь я? Не ведьма же я, чтобы мои слова вдруг силу возымели! Старый хрыч по заслугам получил. И мне его ни капли не жаль! Пусть помирает, окаянный!
* * *
Но Яков Афанасьич не помер ни в этот день, ни на следующий. Он так и остался лежать: неподвижный и немой, будто большое, мощное дерево, поваленное ураганом.
