Сестра молчания - Мария Владимировна Воронова

Использовав дедуктивный метод из горячо любимых Таточкой рассказов Конан Дойля, они решили, что кто-то из соседских ребятишек просто еще не научился отличать свое от чужого, и как Таточке ни было противно раздувать скандал из-за ерунды, она все-таки сказала на кухне о том, что кто-то заходит к ней в комнату и берет вещи без спросу, имея в виду, что родители примут меры и в зародыше избавят своих детей от воровских наклонностей.

Реакция последовала единодушная, но совсем не такая, как предполагала Таточка.

Соседки в унисон заявили, что нечего дом держать нараспашку, а потом ходить тут сеять подозрения. Может, она специально не запирала комнату, чтобы потом соседей обвинить, что они у нее стырили миллионы и фамильные бриллианты? Не бережешь свое добро – сама виновата. «Да, это, пожалуй, логично», – сказала Тата, ушла к себе и весь вечер была грустной и задумчивой.

«Странно как меняется мир, – сказала она Кате, – вроде бы к лучшему, но раньше как-то твоей заботой было не оскорбить человека, не показать, что ты ему не доверяешь. Дверь не запирать, письма для передачи не запечатывать, это разумелось само собой. Если человек заходил в комнату, куда его не приглашали, читал чужое письмо, брал оставленную без присмотра вещь, все эти поступки были на его совести. Теперь же наоборот, ты виноват, если хоть чуть-чуть приоткрыл створку своей раковины, а тот, кто туда вломился, тот как бы ни при чем. Он, бедненький, просто поддался искушению, которому ты, скотина такая, его подвергла».

Что ж, они смазали замок и с тех пор всегда запирали комнату со странным чувством неловкости и неудобства.

– Здравствуй, Катя! – В коридоре показалась ответственная съемщица Лидия Ильинична, «пятьдесят кило засахаренных обид», как ее называла Тата.

Катя поздоровалась и снова затаила дыхание, пытаясь найти нужное положение ключа.

Соседка не отступала:

– А ты что же? За вещами пришла? А что ж одна, без мужа?

Ключ наконец повернулся, и дверь открылась.

– Нет, Лидия Ильинична, не за вещами.

– А что ж тогда?

Катя пожала плечами:

– Ничего. Вернулась в свою комнату, и все.

Шея собеседницы вытянулась, как у гусыни:

– Так ты что, разводишься, что ли?

Катя прикинула, будет ли вежливо захлопнуть дверь перед носом соседки без лишних объяснений. По всему выходило, что нет. Пришлось улыбнуться:

– Нет, Лидия Ильинична, просто обстоятельства так сложились, что поживу пока тут.

– Бедная ты, бедная! – Лидия Ильинична погладила ее по плечу своей тонкой рукой. – Крепко поссорились?

Катя пожала плечами.

– Изменил, что ли? – Глаза соседки буквально приклеились к Катиному лицу, и она зачем-то начала оправдываться, уверять, что ничего подобного не произошло, будто Стенбок согласно брачному обету должен был хранить верность не только ей, а и Лидии Ильиничне.

Соседка многозначительно улыбнулась:

– Ты смотри, Екатерина, мужики племя такое, у них одно на уме.

Катя нетерпеливо приоткрыла дверь на пару сантиметров. Ей хотелось поскорее оказаться в своей комнате, но только так, чтобы Лидия Ильинична не совала туда свой любопытный нос.

– Не беспокойтесь, пожалуйста, у нас все в порядке.

– Да как же в порядке, когда на тебе лица нет, – всплеснула руками соседка, – я же вижу.

Катя пошевелила губами. Нахмурилась. Вот, пожалуйста, лицо на месте.

– Ты, Катерина, держись меня! – Соседка ободряюще хлопнула ее по плечу и вдруг пригорюнилась: – Ты, бедняжка, жизни-то не знаешь совсем, под крылышком Тамары Петровны как в хрустальном замке росла.

Переступив с ноги на ногу, Катя шевельнула дверью, но Лидия Ильинична не поняла ее тонкого намека и продолжала как по писаному:

– Опять же, бабушка твоя старая дева, что она там в семейной жизни понимает…

– Кое-что понимает.

– Ой, я тебя умоляю! Сказками тебя кормила, а в жизни мужики – это такое племя, у-у-у… – Соседка так яростно замотала головой, наглядно демонстрируя, какое это племя, так что длинная худая шея едва не завязалась узлом. – Только и следи за ними! Но и прощать, Катерина, тоже надо.

– Спасибо, Лидия Ильинична!

– Да не за что, дорогая, пользуйся, пока я жива. Брак, милая моя, дело такое… с одной стороны, как сразу себя поставишь, так и вся жизнь пойдет, а с другой – характер свой тоже не всегда надо показывать. Другой раз и потерпи, и притворись, будто ничего не видишь.

Почувствовав, как от передозировки народной мудрости начинает кружиться голова, Катя снова поблагодарила соседку за науку и наконец осмелилась сказать прямо, что устала с дороги и хотела бы прилечь.

– Ну ладно, отдыхай, – сухо сказала Лидия Ильинична.

Комната встретила ее непривычной тишиной. В льющихся в окно солнечных лучах танцевали пылинки. Таточкина узкая кровать была заправлена по-солдатски аккуратно, и только брошенный на подушку томик журнала «Хирургия» напоминал, что хозяйка покидала этот дом в волнении и спешке.

Пройдясь к окну и обратно под привычный скрип половиц, Катя вдруг почувствовала себя так, будто последнего месяца скитаний вовсе не было, а она просто, как обычно, пришла с дежурства. Только Таточка не встречает ее, и работы больше у нее нет. И сама она теперь не Катя Холоденко, а Екатерина Стенбок.

Переодевшись в ситцевый халатик, который, как она считала, исчез из ее жизни навсегда, Катя села на стул и стала думать. Привычная обстановка и родные вещи убаюкивают, внушают иллюзию, что продолжается прежняя жизнь, а бегство и путешествие было так, небольшой грыжей времени, которая успешно ликвидирована. Увы, это не так. Поддавшись страху, позволив панике завладеть своей душой, она наделала столько глупостей! Перепугала Тату, сорвала ее с места! Пусть Таточка клянется, будто счастлива снова работать и переезд в Нижний – лучшее, что случилось с ней в последнее время, что она рада на старости лет пуститься на поиски приключений, а не скучно дожидаться смерти по месту прописки, но это она говорит специально, чтобы Катя не чувствовала себя виноватой.

Какая же она все-таки малодушная дура! Обезумела от страха и наделала делов! Тату взбудоражила и собственную жизнь развалила собственными руками прежде, чем это успел сделать НКВД.

Во-первых, брак. Пустая формальность, казалось бы, но теперь, если вдруг она действительно кого-нибудь полюбит, придется рассказывать всю историю, которая не то чтобы прямо дурно пахнет, но все-таки бросает на нее тень. Ладно, тень тени, но довольно неприятную. Доверилась бы она сама молодому человеку, если бы он ей сообщил, что на ком-то там женат, но это была вынужденная мера и вообще не по-настоящему? Вопрос риторический. И, к счастью,