Педагогическая поэма - Антон Семенович Макаренко
Хорошо, уютно, красиво и разумно стало в колонии, и я, видя это, горжусь долей своего участия в украшении земли. Но у меня свои эстетические капризы: ни цветы, ни дорожки, ни тенистые уголки ни на одну минуту не заслоняют от меня вот этих мальчиков в синих трусиках и белых рубашках. Вот они бегают, спокойно прохаживаются между гостями, вот они хлопочут вокруг столов, стоят на постах, сдерживая сотни ротозеев, пришедших посмотреть на невиданную свадьбу, – вот они, горьковцы. Они стройны и собранны, у них хорошие, подвижные талии, мускулистые и здоровые, не знающие, что такое медицина, тела и свежие красногубые лица. Лица эти делаются в колонии, – с улицы приходят в колонию совсем не такие лица.
У каждого из них есть свой путь, и есть путь у колонии имени Горького. Я ощущаю в своих руках многие начала этих путей, но как трудно рассмотреть в близком тумане будущего их направления, продолжения, концы. В тумане ходят и клубятся стихии, ещё не побеждённые человеком, ещё не крещённые в плане и математике. И в нашем марше среди этих стихий есть своя эстетика, но эстетика цветов и парков уже не волнует меня.
Не волнует ещё и потому, что подходит ко мне Мария Кондратьевна и спрашивает.
– Что это вы, папаша, грустите в одиночестве?
– Как же мне не грустить, когда меня все бросили, даже и вы?
– Я рада вас утешить, я даже нарочно искала вас и выставки приданого не хотела без вас смотреть. Пойдёмте.
В двух классах собрано всё хозяйство Ольги. На выставке толпятся гости, сердитые, завистливые бабы поджимают губы и злобно-внимательно присматриваются ко мне. Они высокомерно обошли нашу невесту и женили своих сыновей на хуторских девчатах, а теперь оказывается, что самые заможные невесты были у них под боком. Я признаю их право относиться ко мне с негодованием.
Бокова говорит:
– Но что вы будете делать, если к вам сваты станут ходить толпами?
– Я застрахован, – отвечаю я, – наши невесты переборчивы.
Прибежал вдруг пацан, перепуганный насмерть:
– Едут!
Во дворе уже играют требовательный сигнал общего сбора. У въезда вытянулся строй колонистов со знаменем и взводом барабанщиков, как полагается. Из-за мельницы показалась наша пара: лошади убраны красными ленточками, на козлах Братченко, тоже украшенный бантом. Мы отдаём салют молодым. Антон натягивает вожжи, и Оля радостно бросается мне на шею. Она волнуется, плачет, и смеётся, и говорит мне:
– Вы же, смотрите, не бросайте меня, а то мне уже страшно.
Мы начинаем маленький митинг. Мария Кондратьевна неожиданно умиляет меня: от имени наробраза она подносит молодым подарок – сельскохозяйственную библиотеку. Целую кучу книг приносят за нею два колониста на убранных цветами носилках.
После митинга мы ставим молодых под знамя и всем строем эскортируем их к столам. Им приготовлено почётное место, и сзади них останавливается знамённая бригада. Дежурный колонист заботливо меняет караул. Двадцать колонистов в белоснежных халатах начинают подавать пищу. Особый сводный отряд Таранца внимательно проводит глазами по линии карманов гостей и бесшумно спускает в Коломак несколько бутылок самогона, реквизированных с ловкостью фокусников и вежливостью хозяев.
Я сижу рядом с молодыми, по другую сторону от них Павел Иванович и Евдокия Степановна. Павел Иванович, строгий человек с бородкой Николая-чудотворца, тяжело вздыхает: то ли ему досадно отделять сына, то ли скучно смотреть на бутылку пива, ибо и у него Таранец только что отнял самогон.
Колонисты сегодня чудесны, я любуюсь ими не отдыхая. Оживлены, добродушны, приветливы и как-то по-особенному ироничны. Даже одиннадцатый отряд, заседающий на другом конце стола, завёл длинные и задорные разговоры с прикомандированной к ним пятёркой гостей. Я немного беспокоюсь, не очень ли откровенно там высказываются. Подхожу. Шелапутин, до сих пор сохранивший свой дискант, наливает пиво Козырю и говорит:
– А вас попы венчали, так, видите, и плохо.
– А давайте мы вас перевенчаем, – предлагает Тоська.
Козырь улыбается:
– Поздно мне, сынки, перевенчиваться.
Козырь крестится и выпивает пиво. Тоська хохочет.
– Теперь у вас живот заболит…
– Спаси Господи, отчего?
– А зачем перекрестились?
Рядом сидит селянин с запутанной светло-соломенной бородой – гость по списку Павла Ивановича. Он первый раз в колонии, и его всё удивляет:
– Хлопцы, а это правда, что вы тут хозяева?
– Ну, а кто ж? – отвечает Шурка.
– А для чего же вам хозяйство?
Тоська Соловьёв поворачивается к нему всем телом:
– А разве вы не знаете, для чего? То мы батраками были бы, а то нет.
– А чем ты теперь будешь, к примеру?
– Ого! – говорит Тоська, подымая пирог высоко за ухом. – Я буду инженером, так и Антон Семёнович говорит, а Шелапутин будет лётчиком.
Он насмешливо посматривал на своего друга Шелапутина. Это потому, что его линия лётчика ещё никем не признана в колонии. Шелапутин энергично жуёт:
– Угу, буду лётчиком.
– А вот, скажем, насчёт крестьянства, так у вас нету охочих?
– Как нету? Есть. Только наши будут не такими крестьянами, – Тоська быстро взглядывает на собеседника.
– Вот оно какое дело! Значится, как же это понять: не такими?
– Ну, не такими. Тракторы будут. Вы видели трактор?
– Нет, не довелось.
– А мы видели. Там есть такой совхоз, так мы туда свиней отвозили. Там трактор есть, как жук такой…
Длинная линия гостей основательно связана нашими отрядами. Я ясно различаю границы отрядов и вижу их центры, в которых сейчас наиболее шумно. Веселее всего в девятом отряде, потому что
